Четверг, 16.08.2018, 19:23
Спускаясь с заоблачных высей
в приземистое бытиё,
хранил неразменные мысли
и красное имя своё.

Владимир
Калиниченко
Главная Регистрация Вход

Стихи Владимира Калиниченко

Из цикла «Словно выстрел из прошлой войны»

***
Я родом из детства...
Экзюпери
Мне снятся сны, я их давно не видел, –
мне снятся игры детские мои:
я в «плен» попал, но я «своих» не выдал,
они ведут за балкою «бои».
У нас на редкость дружные мечты –
все летчики, как Чкалов или Громов!
...И год всего – до крупповского грома,
и два – до той концлагерной черты,
где я в плену.
Здесь без кавычек плен.
И здесь враги страшней воображенья...
Подспудно, видно, детские сраженья
готовили нас к пыткам перемен.
ХЛЕБ
Когда фашист бывал хмельным,
ему хотелось развлекаться.
Мы по приказу шли за ним –
в который раз! – по аппельплацу.
Он обожал эту игру:
сгонял из каждого барака
мальчишек тощих в тесный круг
и наземь хлеб швырял – на драку,
чтоб расшибали в давке лбы
поляк – французу, русский – чеху...
Катались по земле рабы,
сверхчеловек икал от смеха.
Потом он шел пить коньяки
с портретом фюрера на пару,
а мы, держась за синяки,
под низкие ныряли нары,
захлебываясь от слюны.
Шептали, потирая спины:
«Перестарались пацаны.
Ну ничего. Дели, Калина!»
Съедали хлеб. Потом без слов –
кому досталось на орехи –
мы вытирали кровь с носов.
Поляк – французу, русский – чеху.
СОБАКА
У коменданта была привязанность к догам.
И был экземпляр – на голову выше всех.
Даже эсэсовцы боялись собачьего бога.
И вот этот зверь шагнул величаво на снег,
и вывели жертву.
Стоял мальчишка, продрогнув, –
куда тут бежать? Он давно ослабел.
Комендант наклонился, подал команду догу –
и тот в два прыжка расстояние преодолел.
Обнюхал жертву.
Прошелся спокойно рядом.
Был он великолепен
в размашистом легком шагу!
Вернулся дог к коменданту,
и честным собачьим взглядом
сказал человеку пес:
«Ребенок ведь... не могу...»
Лагфюрер пожал плечами,
ему-то разницы нету.
Раскрыл кобуру над пряжкой
с надписью «С нами Бог»,
но едва сверкнула вороненая сталь пистолета,
в горло фашиста молнией
впился красавец дог!
Его пристрелили тут же.
Эсэсовец стал калекой...
Я вряд ли найду теперь
в Санкт-Пёльтене свой барак...
Но эту собаку я вспоминаю как человека.
Единственного человека
среди фашистских собак.
ТАБАК
Дело мое было табак.
Не знаю, кто продал меня.
Связали руки и били так,
что лопалась кожа ремня.
Часа два меня пытали: зачем,
кому табак воровал?
Зубы сцепив на своем плече,
в беспамятстве я молчал...
Наш комендант был великий знаток
по части табачных дел.
Построил теплицу, подвел к ней ток,
каждому дал надел –
два ряда ростков.
Вирджинский табак.
Лучше нет табака!
Я, перед тем как идти в барак,
тайком срывал два листка.
Не для себя – я тогда не курил.
Спал рядом на нарах сосед,
матрос-черноморец.
Я имя забыл,
прошло ведь немало лет.
Он гладил меня заскорузлой рукой,
шептал: «Спасибо, сынок».
А мне казалось, то батя мой
в кулак пускает дымок.
Не мог же я вахманам выдать его!
Он взрослый, а я пацан.
Пусть, сволочи, бьют,
стерплю, ничего.
Ведь я защищаю отца!
...Очнулся в бараке.
Плыл потолок.
Ко мне наклонился сосед
и глухо сказал: «Покури, браток.
Конфет, понимаешь, нет...»
СПРОСИ МЕНЯ О ЧЕМ-НИБУДЬ ДРУГОМ...
Спроси меня о чем-нибудь другом...
Ну хочешь, расскажу тебе про степи,
где путь ромашкой луговой простелен,
про сонную мелодию кругов
на темных зеркалах ночных прудов?
Спроси меня о чем-нибудь другом...
Ну хочешь, я спою «Бандьера росса»,
услышанную в детстве от матроса?
Страшнее динамита сила слов.
Я знаю много песен и стихов...
Спроси меня о чем-нибудь другом –
не обо мне,
отдавит тяжесть плечи.
Во мне – война,
и Бухенвальда печи,
и ненависть –
как колокол на вече...
Спроси меня о чем-нибудь другом.
***
Словно выстрел
из прошлой войны
догоняет меня, догоняет...
Дог пятнистый летит и не лает,
только падают хлопья слюны.
Надо прыгать, а я – не могу.
Онемели и ноги, и руки.
Снова запах концлагерной брюквы
расплывается болью в мозгу.
Черный хлыст, беспощадно прямой, –
лагерфюрер идет аппельплацем.
Каблуки по булыжникам клацают,
будто гвозди вбивает ногой.
Дог бесшумно взлетает,
как тень,
закрывая и солнце, и небо.
Он догнал,
он вогнал меня в небыль –
острый холод скользящих когтей.
...Просыпаюсь в горячем поту.
Неужели навеки в сознанье
будет выжжено: «Едем дас зейне»?1
И опять я под псом упаду?
He-на-ви-жу – до смертного дня!
До сих пор снятся мне
аппельплацы
и еще не убитые наци...
Дог опять догоняет меня.
1 «Каждому свое» (нем.). Надпись на воротах Бухенвальда.
БАЛЛАДА О САЛЮТЕ
Александру Межирову
Лежу, десятилетний,
как фон-барон,
в венском лазарете
меж двух окон.
В одно я вижу небо,
в другое – сад.
А под матрасом хлеба
куски лежат,
и там же – парабеллум
с обоймой впрок,
и рафинада белый,
как бинт, кусок,
и даже сигареты
с «таузенцейт» 2...
Обмытый и согретый
теплом пацан,
мигрирую в палатах –
что анекдот.
Ну, а война проклятая
к концу идет.
Уже Потсдам за нами.
Кричат в окно,
что над рейхстагом знамя
во-дру-же-но!
Сестрички натихую
приносят спирт.
А мой сосед психует,
скрипит, сипит:
«Браток, слетай в каптерку
и – в айн момент –
ущучь мне гимнастерку,
да пистолет,
да фляжка там в пилотке
прибереглась.
Наркомовская водка
тут в самый раз.
Не сгинули славяне,
шалишь, Кощей!
Так помянем-помянем
товарищей...»
Я вещмешки курочил.
Я всех одел.
После отбоя, ночью,
этаж гудел.
Наверно, Вену грустную
бросало в дрожь
от яростного русского:
«Берлин даешь!»
Слепой сосед
пробился к окну, на стол.
Хрипел и матерился:
«Держи мой ствол!»
И в небо мы палили
всяк – за троих,
чтоб фрицы не убили
еще живых...
А ордена алели
в поле маками.
И раненые пели,
пили и плакали.
2 Так солдаты называли трофейные зажигалки – «тысячу раз» (нем.).
ФРОНТОВИКИ
Еше встречаются порой фронтовики
у рюмочных,
в занюханных пивбарах.
Их пенсии хватает на стакан,
им не дано левацкого навара.
Колодочки их тусклы, как глаза.
Улыбка не спешит смягчить их лица.
Они угрюмы и отчуждены.
А мысль одна: скорее бы напиться,
да и забыться!
Напрочь позабыть
о юности, случайно не убитой,
о фронтовых друзьях,
погибших зря
по дурости горлана-замполита.
Из-под полы
в натруженных руках
показывают ордена, медали.
«Купи, земляк!
Отдам за полцены.
А нам в гробу они нужны едва ли».
Вполголоса, с оглядкою,
как встарь,
роняют: «Суки, довели...
До ручки!»
Они не верят в рыночный Эдем.
Они не верят Кравчукам и Кучмам.
Все меряя на тот, былой, аршин
и видя все в том, позабытом, свете,
они не понимают: почему
растут
контуженные не войною дети?
А власть –
была безнравственной вдовой,
так и осталась лживой потаскухой,
не сделав для народа ничего,
меняет лишь обличья да кликухи...
Расходятся, подвыпив, по домам
и, как в окоп, в кровать.
На боковую.
Им снова снится: вот они встают
и в полный рост – в атаку штыковую!
***
В ограненной до боли душе
вдруг сверкнет с неизбежностью риска,
что свое отстрадало уже
и застыло теперь обелиском.
Потаенная с детства печаль,
что в тебе отразилась глубоко,
уведет в поле утро встречать
от притихших окраин далеко.
И, ночною росою умыт,
захмелевший от воли и ветра,
ты забудешь, что сердце болит,
перестанешь считать километры.
А в овражной – до дрожи – глуши
ты почувствуешь: дышит планета...
И кристалл ограненной души
вдруг затеплится внутренним светом.
БАЛЛАДА О ЛЖЕПРОРОКЕ
Базар енакиевский. Год 46-й.
Базар кричит, волнуется, хохочет –
на крышу залетел горластый кочет,
его достать пытаются шестом.
Круги макухи пахнут, как сыры.
Но неподступны цены у старухи.
И я готов украсть кусок макухи,
а там –
хоть провались в тартарары!
Эх, если бы умел я воровать!
«Вам, тетенька, не поднести кошелку?»
Торговка жирная,
глаза прищурив в щелки,
толкует мне про бога и про мать...
Недаром голь на выдумки хитра.
Я насмотрелся, как гадают тетки.
Король в колоде, главное, в середке,
а дальше от способностей нутра –
побольше блажи и туманных слов:
туз пик – «казна»,
шестерка треф – «дорога»,
валет бубновый – «ложная тревога»,
а дама, факт, – «червовая любовь»...
Я на мякине проводил, как мог.
Я вдохновенно врал.
Но в том и дело,
что мне сама судьба помочь хотела:
сбывалось многое.
И на родной порог
все чаще возвращались «короли» –
трефовые, бубновые...
Живые.
И люди, взрослые и пожилые,
меня, мальца, пророком нарекли.
Я нес с базара хлеб свой трудовой
или валюту рынка – литр сивухи,
и набожно крестились вслед старухи,
шептали:
«Бабоньки, вон тот, святой...»
Одиннадцатилетний лжесвятой,
я дома душу отводил слезами
и все надоедал усталой маме:
когда же папа мой придет домой?
Поиск
Календарь
«  Август 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031
Архив записей
Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Владимир Калиниченко © 2018