Пятница, 21.09.2018, 14:15
Спускаясь с заоблачных высей
в приземистое бытиё,
хранил неразменные мысли
и красное имя своё.

Владимир
Калиниченко
Главная Регистрация Вход

Стихи Владимира Калиниченко

Из цикла «Поминальная свеча»

В ДОЛИНЕ У РЕЧКИ ЛОГ
Здесь, в долине у речки Лог,
не один батальон полег –
не в атаке, не на войне.
До войны. В родимой стране.
Здесь стояли Берлаг и Речлаг [1]
Развевался советский флаг.
Все державным было навек:
и конвойный, и каждый зек.
Начиналась здесь Воркута –
обреченных жизней черта.
И погибших вместили б едва
штреки шахты «один-два»[2]
Не из бревен, а просто из них
был построен поселок Рудник.
Он им братской могилой стал,
тот поселок домов в полста.
Хоронили здесь без затей.
Для гробов – ни доски, ни гвоздей.
В яму свалят – трава не расти.
Перекурят...и бог прости!
Черный уголь краснел в огне,
будто напоминал стране:
здесь, в долине у речки Лог,
не один батальон полег...
1 Береговой и Речной лагеря.
2 Первая воркутинская шахта.
ГОЛУБКА
Гулькает голубка на гулком чердаке
старого воркутинского дома.
Хозяина зарыли невдалеке.
Ей, ласковой, – вдовья доля.
Полет ее невысок и тих.
Гулькает глухо и сухо.
Из рано стареющих воркутих
она – безнадежно старуха.
Как ей помочь, жалей не жалей?
Дочь своего поколения,
не она выбирала,
а выпало ей
вечное поселение.
СЫН ВРАГА НАРОДА
«Базар-вокзал» – лагерная прибаутка,
не имеющая точного смысла:
можно понимать как беседу, треп...

Он позабыл давным-давно
все, что о жизни знал.
В свои полста он тридцать – здесь.
Закон. Базар-вокзал...
Он помнит о своем отце,
что тот был генерал.
А остальное знает «кум».
Молчун. Базар-вокзал...
Его пытались убивать,
и сам он убивал
и срок разматывал, как нить.
Путем. Базар-вокзал...
Прошел он десять лагерей
и харьковский централ.
Тут – все Отечество его.
Э-эх! Базар-вокзал...
Ни разу писем не пришло.
Он тоже не писал.
Нашли заочницу ему.
Зачем? Базар-вокзал...
Но раз приснилась Красота,
и плакали глаза,
и понял он: то мать была.
Мама... Сползла слеза.
Рубаху чистую надел.
Побрился без зеркал.
В предзонник прыгнул – тра-та-та!
«Тату...» – еще сказал...
ВОРКУТА
Воркута, Воркута, Воркута, Воркута...
Будь четырежды проклята,
а в придачу и проклята тоже!
Не от стужи – морозом по коже,
не от ветра – слезой по лицу.
Здесь лежат мертвец к мертвецу.
Но идут равнодушно прохожие
по костям, по костям, по костям, по костям –
по дедам, по родным отцам-матерям,
по истории нашей горбатой,
где хватает вины, да нет виноватых...
Даже солнце тюремным глазком
наблюдает за всеми тайком –
вдруг вернутся триумвираты?
И опять – Воркута, Соловки, Колыма...
Влево глянешь – тюрьма.
Вправо глянешь – тюрьма.
Штык конвойный блестит над погоном –
здесь никто не уйдет от погони!
ВЫЖИВШИЕ
Георгию Жженову
Мы учились любить, ненавидя
все, что нас заставляли любить.
Стукача я в товарище видел,
и везде приходилось темнить.
Ради благополучной анкеты
отрекались от близких своих.
«Акт гражданского долга» – наветы –
не подпишешь, считай, уже псих...
Мы имели не то, что хотели.
А хотели не то, что могли.
Так, скукоживши планы и цели,
со страною мы вместе росли,
словно пасынки отчего дома,
где для мачехи – все чужаки.
И сыновнего чувства истома
усыхала до смертной тоски...
Как мы выжили, Бог его знает!
Как не скурвились, черт промолчит.
Только в сердце-то – рана сквозная.
До сих пор она кровоточит.
СТАРЫЙ КОНВОИР
Шаг вправо, шаг влево
считается побегом.
Конвой открывает огонь без предупреждения.
Из инструкции
Он живет, доживает свой век,
сторонясь и родных, и знакомых,
неприметный, ничей человек,
самый преданный узник закона.
Не державного, нет.
Тот, другой,
заключался в одном конвоире,
и под вооруженной рукой
стыло все в окружающем мире.
Потому что в стволе – не горох.
Смерть безжалостнее прокурора:
не понравится зэк, –
видит Бог, –
оприходует без приговора.
«Влево шаг...»
Кто докажет: был шаг?
А стреляют без предупрежденья.
Так с похмелья мутит натощак,
так двоится колонны движенье!
Безнаказанность – высшая власть.
Жизнь обыденней пачки махорки.
Прикажи - кто рискнет не упасть,
кто не скатится кубарем с горки?
Да, хватало веселых потех.
И по-трезвому, и по-хмельному!
Жрали зеки изгаженный снег...
Ну а зечки ложились к любому...
И бесцветные вроде зрачки
вдруг метнутся невидяще-злобно.
Ходят, бродят в толпе старички,
неприметно глядят. Исподлобья.
БАЛЛАДА О КИСТЯХ
Этапы гнали
с мыса Шмидта на Певек
под эскимосские морозы,
в чукотский снег.
Пять с лишним сотен километров
того пути
никто из тощих заключенных
не мог пройти.
Но именно на этом
играл ГУЛАГ.
Хватало контингента –
повсюду враг.
Конвойные в тулупах да на санях.
А зэков не считали.
Был счет в кистях.
Заледенело тело под ватником.
Туда ему дорога – учил нарком.
Но чтоб сошлись цифири
в ведомостях,
рубили мертвым руку.
Был счет в кистях.
...А в Магадане дальнем
дактилоскопист
по отпечаткам пальцев
сверял контрольный лист.
Отрубленные кисти
в последний раз
играли черной краской
тюремный вальс...
АРТИСТ МАГЛАГА [1]
Вадиму Козину
Он так одинок и унижен
судьбой и неправым судом...
Но голос был дан и услышан,
входил, не таясь, в каждый дом –
летящий, лукавый немного,
с цыганской хрипотцей порой.
Такое дается от Бога.
Единственной, может, искрой.
Но зависть древнее религий,
а злоба таланта сильней.
И был обречен на вериги
российской земли соловей.
Страшна и алмазная клетка,
ведь в ней невозможно взлететь.
Рождается квочка наседкой,
а певчая птица – чтоб петь!
Он пел, сохраняя улыбку
на бледном и нервном лице,
и лопались струны на скрипке,
гитара смолкала в конце...
Суровый начальник Маглага
смотрел на притихнувший зал
и чувствовал: хочет заплакать,
да вот по уставу нельзя.
1 Магаданский лагерный пункт, в ведении которого находился
музыкально-драматический театр, где пел В.Козин.
ИСПОВЕДЬ
СТАРОЙ КОЛЫМЧАНКИ
«В Магадане, покинув вонючие трюмы,
мы сошли на дощатый причал.
И этапный конвой,
деловой и угрюмый,
с нетерпением нас встречал.
Нам бы раньше, дурехам,
понять причины,
почему так возбуждены
молодые и сытые эти мужчины,
не понюхавшие войны.
Но, томимые горем недавних арестов,
холодком пустых животов,
не врубились,
что выбирались «невесты»
для скучающей плоти скотов.
...Эту первую ночь
в таежном распадке
не забыть и до смертного дня,
как насильничала
в зверином припадке
перепившаяся солдатня.
А этап был рассчитан на многие сутки.
И, едва начинало темнеть,
повторялось нашествие дикое, жуткое,
и хотелось быстрей умереть.
И случалось не раз: кончали с собою
от бессилия и от стыда,
только мертвое тело оставив конвою
да на ветках обрывки жгута...
Но, пресытившись похотью,
для опохмелья
план простой был продуман у них:
за ведро самодельного
крепкого зелья
оставляли нас на ночь одних.
А вокруг – лагеря
с расконвойной шпаною.
Та похлеще татарской орды!
Вот тогда – не в кино –
мы столкнулись с войною,
где и кровь не дороже воды...
Все прошли, все познали
колымские зечки.
Слава Богу, не знал о том муж.
...Будешь в храме,
поставь поминальную свечку
за мильоны угаснувших душ».
БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШИЕ
А их списали просто на войну,
тех, кто не сдался, но побыл в плену.
Без вести пропавшие –
по военной сводке –
добывали олово на Чукотке.
...Они не верили брехливой нечисти,
они чисты были перед Отечеством!
Они себя в атаках не жалели -
кто ранен, кто контужен... Уцелели.
И горе мыкали, хлебали беды,
и, умирая, верили в победу!
Тот день пришёл: в фашистских казематах,
обнявшись, молча плакали солдаты.
В теплушках,
как скотину на убой,
их повезли на Родину. Домой.
Менялись перегоны, паровозы.
Сменили осень ранние морозы.
И уж когда совсем похолодало,
то и душой незрячим ясно стало:
судьба солдатская страшна не войнами –
своей же вроде бы
братвой конвойною.
Все «не положено» и все «не велено».
«Тебя бы, суку,
в наш взвод под Ельню!
Гаденыш сытый,
дай хоть махорки...»
Да и без курева на сердце горько.
Не стало ни чинов и ни фамилий.
Под номерами так и хоронили...
А их списали просто на войну,
тех, кто не сдался, но побыл в плену.
ИВАН-ЧАЙ
Вдоль лежневок,
в таежных распадках, в глуши
тут и там невпопад, невзначай,
словно свет
отлетевшей и чистой души,
лиловеет в траве иван-чай.
Да, конечно,
есть в мире красивей цветы.
Но в колымском краю,
примечай:
где должны бы стоять
на кладбищах кресты,
поминальной свечой иван-чай.
Поклониться бы праху,
да где он, родной?
Всех роднит жестяная печать –
столб с консервною крышкой...
Живою звездой
в изголовьях стоит иван-чай.
...Что ни год –
и восходят мильоны цветов.
По цветку, по свече на раба...
И понятна
без самых пронзительных слов
вся отечественная судьба.
СНЫ СОРОКАЛЕТНЕЙ ДАВНОСТИ
По новейшим исследованиям,
в СССР за годы советской власти
через лагеря, тюрьмы и ссылки
прошло около 40 миллионов человек.

Сорок лет я не слышу печального горна
над притихнувшей зоной
в простуженной мгле.
Но приснится порой –
снова зек подзаборный
отрешенно сидит, привалясь, на земле…
И опять я
на грязных завшивленных нарах
раскаленным зрачком сверлю потолок,
где в тумане морозного сизого пара,
словно лагерный кум [1],
бдит недремлющий бог.
В забытьи
здесь бормочут молитвы и маты.
Ну не ангелы, ясно.
Но люди тут есть,
те, что властью изломаны,
биты и мяты,
да за пайку не продали совесть и честь.
Слишком много у Бога
подобных бараков –
по стране необъятной и не уследить,
где там бунт, поножовщина, смерть или драка…
.Ухитряются ведь даже в зоне любить!
И когда крестоносцы талдычат об аде,
я молчу, потому что и нет таких слов.
К пережитому нечего просто добавить…
Дай вам Бог никогда не видать этих снов.
1 Начальник оперчасти (жарг.)
Поиск
Календарь
«  Сентябрь 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
Архив записей
Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Владимир Калиниченко © 2018