Вторник, 22.05.2018, 12:07
Спускаясь с заоблачных высей
в приземистое бытиё,
хранил неразменные мысли
и красное имя своё.

Владимир
Калиниченко
Главная Регистрация Вход


АЗИАТСКАЯ ДУША

 Телеграмма  была лаконичной, как боевой приказ. Да и чего другого было ожидать от человека  насквозь военного? Мой школьный товарищ Витек Вороня, ныне генерал-лейтенант  Виктор Михайлович Воронов, никогда не отличался пышнословием.
 "СОРОКАЛЕТИЕ  ПОБЕДЫ ВСТРЕЧАЕМ РОДНОЙ ШКОЛЕ ТЧК СБОР ВОСЬМОГО ТЧК ВОРОНОВ ТЧК"
  Тридцатилетие  нашего выпуска подразумевалось само собой – имеющий  память не забудет.
  Восьмого  мая  я сошел с поезда на пустынном и  тихом перроне провинциального прикарпатского городка, который когда-то казался  мне большим. Города нашего детства... Они удивительно постоянны в воображении и  всегда чуточку загадочней и краше, чем есть на самом деле. Но это понимаешь,  если повезет хоть разок туда вернуться уже взрослым.
  Меня  никто не встречал, да и смешно искать провожатых по тем улицам, где ты с  завязанными глазами можешь найти любой дом и проходной двор.
  Время  позволяло, и я отправился на городское кладбище, купив на привокзальном рынке  цветы. Выверенный годами ритуал не нарушался еще ни разу. Увидев на плите  красного гранита свежие букеты, я безошибочно мог сказать, сколько бывших  одноклассников приехали раньше меня. Выходило – шесть, я стал седьмым.
  Присел  на скамеечку возле обелиска, и память услужливо приблизила казалось бы такие  далекие дни, связанные с этим городком, со школой и нашей ранней  юностью...

1   

  Данилкин  появился в классе через неделю после начала учебного года. Директор школы,  бывший командир десантной роты, а ныне однорукий преподаватель истории Николай  Иванович Неумывако – единственный,   пожалуй, для нас авторитет, вошел в класс, легонько подталкивая протезом  небольшого, скорее даже маленького солдатика, правда, без погон, смуглого и  раскосого.
  –  Ну, сынки, принимайте пополнение. Вашего полку прибыло. Представляю: Иван  Данилкин, воспитанник Сахалинского погранотряда. Кавалер двух боевых наград, надеюсь,  поладите.
  Иван  Данилкин сделал четкий шаг вперед, встал по стойке "смирно" и  посмотрел на всех немигающими и неулыбчивыми глазами, слегка наклонив голову.  Был он в ладной гимнастерке темного офицерского сукна, перехваченной в талии  кожаным ремнем, в таких же щеголеватых галифе и хромовых сапогах.
  Девчонки  даже со своих мест повскакивали, чтоб получше разглядеть новенького, а  "сынки" обменялись быстрыми понимающими взглядами – две боевые  награды! Значит, воевал. "За фук" только штабистам отваливали, а  Данилкин был рядовым. Точно воевал!
  Наш  класс в школе, да и в городке был явлением особым. Собственно, не весь класс, а  десять бывших сыновей полков, десять искореженных военным лихолетьем душ,  которым в победном сорок пятом исполнилось десять-двенадцать лет. Переростки,  научившиеся стрелять и курить куда раньше чтения и письма, садились за парты  вместе с "нормальными" пацанами и девчонками, но вольный дух иной,  немыслимой для "гражданки” жизни долго еще переполнял подростков. Держались мы  обособленно, курили не таясь на переменах возле школьного туалета, пользуясь  негласным разрешением бывшего командира десантной роты, который, как донесла  разведка, на педсовете коротко сказал учителям:
  –  Не трогайте сынков! Дайте им прийти в себя. Вы и половины того не изведали, что  они уже забыли...
  Между  собой "сынки" никогда не дрались, это было бы нарушением неписаного,  но свято соблюдаемого устава братства, но если, не дай бог, кто-то из  заносчивых старшеклассников пытался "качать права" над ними,  кончалось это плачевно и однозначно. Даже городская рыночная шпана после  беспощадного и продуманного по всем законам тактики "вразумления"  обходила десятой дорогой. Знала, у "беспогонных вояк", кроме пряжек  солдатских ремней, залитых свинцом и отточенных по краям, есть предметы  посущественней, и пользуются они всем этим с пониманием и опытом.
  Шел  сентябрь 1947 года. Жили мы в чистеньком городке на Западной Украине,  неподалеку от польской границы. Время было тревожное и сложное: в окрестных  лесах еще бродили банды бандеровцев, стреляли в активистов из местного  населения, охотились за военными – требовались документы и форма. Оружия  повсюду валялось навалом – любого и на любой вкус. Когда из городского  гарнизона, урча и рыча моторами "студеров", батальон выезжал на ликвидацию  очередной банды, во многих городских учреждениях несли круглосуточное дежурство  добровольцы из комсомольско-партийного актива, вооруженные по требованиям  военного времени. Незадолго до этого бандеровцы подожгли больницу на окраине  городка, ограбили продовольственный магазин, пытались напасть на банк. Поэтому  Неумывако привлекал и "сынков" в такие дни к дежурствам в школе.  Учителей-мужчин почти не было, а старшеклассники не имели боевого опыта. А  когда начинают стрелять или, еще хуже, бросать гранаты, одного желания мало.  Любой же из "сынков", хоть несколько месяцев пробывший на фронте, не  шарахался от выстрелов и мог безошибочно определить, где бьет  "шмайсер", а где родимый ППШ. Потому Неумывако тихо открывал сейф,  там лежали гранаты, говорил: "После дежурства сдадите лично мне – каждый  по две...", – и выходил из кабинета. Мы спокойно загоняли обоймы в  принесенные "стволы" самых разных систем, рассовывали по карманам  гранаты, и Вороня, бессменный разводящий, определял каждому пост. На дежурство  нам выдавали по куску хлеба и по кружке кипятка с сахарином, мы  "заправлялись" и разбредались по классам, занимая свой сектор  наблюдения, а на случай нужды – и обстрела. Это были игры не для бывших  эвакуированных ребятишек.
  Вот  в те-то дни и появился в классе новенький.    Скуластенький, черноголовый и  неулыбчивый Иван Данилкин. До сих пор негласным, но признанным командиром  отделения "сынков" был Витек Вороня. В свои четырнадцать лет он успел  и в концлагере побывать,  и убежать  оттуда, пробраться через линию фронта и почти год прослужить в разведке  гаубичного дивизиона, которым командовал тогда его нынешний приемный отец.  Витек был смел, не по годам рассудителен, находчив и бескорыстен. Его медаль  "За боевые заслуги" вызывала у нас не зависть, а уважение к боевым  заслугам товарища, в которых мы не сомневались. Да и сложения Витек был  командирского – рослый, большерукий,  с внушительной грудной клеткой.
  Еще  до перемены все парты, за которыми сидели "сынки", обошла записка:  "Место математики базарим с новиньким". Вороня, как и многие из нас,  был не особо силен в грамматике. А все "базары" устраивались в здании  бывшей синагоги, полуразрушенной во время бомбежки. Расхватав полевые сумки,  заменявшие нам портфели, мы собрались в развалинах, высказывая самые различные  предположения о появлении Ивана Данилкина. Через пять минут после звонка на  урок появились и Витек с новеньким.
  –  Неумывако дал всем увольнение, – коротко  объяснил задержку наш командир. – Мы ж не шарага и не шайка-лейка. Армейский  порядок.
  Он  щегольским жестом протянул новенькому нераспечатанную пачку папирос  "Пушки". После "Герцеговины Флор" и "Казбека" они  тоже считались особым шиком.
  –  Закуривай!
  Данилкин  спокойно оглядел всех нас.
  –  Спасибо. Не курю.
  –  Дело хозяйское, – легко согласился Вороня,  пуская пачку по кругу. – Старшина, видать, табачком навар имел на тебе. Ну  ладно. Значит, смотри и мотай на ус...
  Он  называл каждого из нас, и мы поочередно пожимали новенькому смуглую тонкую  руку, такую маленькую, что боялись сломать, но пожатие было неожиданно крепким  и твердым. Роста Данилкин был действительно маленького, ниже любого из нас, но,  кажется, и не замечал этого и не смущался. Говорил он медленно, подбирая слова,  с запинками.
  –  Что рассказывать. Не знаю. Еще не совсем  хорошо говорю. Ничего, да? Я наполовина кореец, наполовина маньжурец. А бабушка  была китайка. Родителей помню плохо. Их японцы в сорок первом...
  У  него шевельнулся кадык на тонкой шее, но лицо осталось спокойным и  сосредоточенным. Только глаза еще больше сузились.
  –  Подобрали меня ваши... Наши. Зимой сорок  пятого. Через тайга шел, бежал. От японцев. Мне тогда тринадцать лет было.  Немножко умирал, наверна... От голода.
  Витек  присвистнул.
  –  Так тебе что, пятнадцать уже?
  –  Ага. Скоро шестнадцать. Тогда повезло.  Оставили в разведке у десантников. Потом Сахалин. Кончилась война. Сахалин  остался. Данилкин, командир... отец мой... стал начальником. Застава. Теперь  перевели сюда. Живу в офицерском городке. Все.
  Ребята  зашумели.
  –  Слушай, а награды? Две боевые-то? Или заливал  Неумывако?
  У  Данилкина глаза сошлись в щелки – будто резанул:
  –  Зачем заливал? Вода в чайник заливай! У меня  Красная Звезда и Отвага...
  И  после паузы добавил:
  –  Еще "За победу над Японией".
  Ми  так и сели: ого-го! Орден Красной Звезды и медаль "За отвагу"! Самые  законные солдатские награды.
  –  Слушай, а Звездочку за что?
  –  Десант был. На японские склады. Снаряды,  бензин. Все взорвали.
  –  Так ты и с парашютом прыгал?
  –  Мало. Семь прыжков.
  –  А медаль, медаль за что?
  –  Помогал. Догоняли нарушителя. Хитрый был.  Хорошо стрелял. Собаку убил. Проводника ранил. Потом совсем уходил.  Но не ушел...
  Мы  были, что называется, ошарашены. Такой себе шкет, а ведь геройский пацан: с  парашютом прыгал, склады взрывал, на заставе нарушителя задерживал.

2         

  Может,  приход в класс Вани Данилкина еще долго и бурно обсуждался бы, и не только  "сынками", но буквально в тот же день школу "добило"  потрясающее известие: появилась новая учительница физкультуры. Вернее, физрука  у нас вообще не было, завхоз школы, белобилетник, по совместительству считался им.  Грузный, пожилой, страдающий ревматизмом, он выводил нас во двор и с одышкой  говорил:
  –  Ну вот…  это самое... порезвитесь.
  И  тяжело грустно вздыхал.
  Школа  тогда была семилетней, и ученики старших классов хором обсуждали новую  учительницу.  Из разговоров, подслушанных  в коридорах, составилась оперативная информация. Зовут ее Нелля Георгиевна  Крупчатникова. В этом году окончила физкультурный техникум, до войны  жила в Ленинграде, училась в балетной школе.  Ей всего восемнадцать, среди наших семиклассниц были и такие. Красива, как  греческая богиня Афродита, но что это такое, мы не знали. Решили, ладно:  греческая или какая, главное – красивая. Будет вести занятия по легкой  атлетике, гимнастике и волейболу. И еще кружок по стрельбе. И что уже на  станции стоит вагон с долгожданным спортивным инвентарем для школы:  гимнастические кольца, брусья, перекладина и конь, волейбольная сетка с двумя  мячами и пять мелкокалиберных "тозовок".
  Директор  ходил именинником. Ученики седьмых классов энергично ревизовали трофейный  гардероб родителей, а самые шустрые ученицы успели побывать в парикмахерской, у  пана Мирона, который всегда первым знал все городские новости. Оценка его была  лаконичной:
  –  Пристойна пани. Пани-люкс!
  И  еще пан Мирон советовал забыть о перманенте, а носить волосы "просто як  пани вчителька", но, передавали, лукавый взгляд старого парикмахера  недвусмысленно добавлял: "Конечно, если у вас будет все то, что есть у  пани-люкс"
  "Сынков"  появление "физкультурши" обрадовало во всех смыслах. Во-первых,  появились долгожданные настоящие мячи, а легальный тир даст возможность  тренироваться в стрельбе без осложнений с милицией. Во-вторых, она была молода,  приветлива, поражала ловкостью в гимнастическом зале и лихостью обводки на  пустыре, обозначавшем футбольное поле,   наконец мы все влюбились в нее – одновременно и на веки вечные. Она была  очень похожа на артистку из трофейного фильма "Мост Ватерлоо", его  нам показывали недавно в гарнизонном Доме офицеров, и шуму после кино было по  всей школе.
  Мы  открыто выражали свое восхищение учительницей, окрещенной нами для краткости и  в соответствии с школьным кодексом Эн-Ге-Люкс. Или просто Люкс – кому что  больше нравилось. И только Данилкин не принимал участия в наших разговорах о  ней. Он вообще был молчаливым, сдержанным по натуре.  "Азиатская душа", – посмеивался  Витек Вороня, бережно похлопывая тонкую, но будто стальную спину товарища. Ну и  еще немаловажный  факт: в декабре Дану,  так его теперь называли в классе и школе, исполнялось шестнадцать.  Это был уже возраст – даже для  "сынков".
  Весь  остаток сентября и октябрь вместе со старшеклассниками и под руководством  Эн-Ге-Люкс строили в подвале бывшей синагоги тир, оборудовали гимнастический  зал и волейбольную площадку, и уже с первых дней второй четверти жизнь школы  заметно преобразилась. Кое-кто – даже сам Витек Вороня, заядлейший  "смалильщик" – бросил курить. Впрочем, справедливости ради, тут  скорее повлиял пример Дана. И если Вороня по прежнему признавался командиром,  то Данилкин так же единодушно стал у нас вроде замполита. Всегда подтянутый,  невозмутимый в любых ситуациях, предельно честный в отношениях к другим и в  оценках к себе, Дан выделялся не только своей азиатской внешностью. Он,  например, всегда вставал, когда в комнату входили женщины.  Мы старались перещеголять друг друга  словечками, которые обычно пишут на заборах или в общественных туалетах, это  считалось даже особым шиком. Данилкин на моей памяти ни разу не воспользовался  отборным словцом, хотя знал, конечно, не хуже нас. Его непоказная скромность  поражала. Однажды в гимнастическом зале, раздевшись до трусов, готовились к  занятиям, и тут увидели на плече у Дана два заметных шрама. Сквозные пулевые  ранения. Ну, понятно, насели на него: когда? как? где? почему молчал? Он  нехотя, даже сердито ответил:
  –  Чем хвалиться? Когда ранят, плохой солдат.  Нарушитель, который собаку убил... Он хорошо стрелял.
  –  Ты что, раненый его задерживал?
  –  Стрелять приказа не было. Только живым.
  Вот  и все. Любой бы из нас, кроме Ворони, наверно, наврал бы с три короба, накрутил  бы такого, чтоб себя в самом геройском виде представить! А Дан стыдился, что  враг сумел в него попасть.
  Были  и еще случаи, когда мы в буквальном смысле "рты разевали". Кто-то  принес эсесовский нож, фашисты на поясах такие носили. Сталь знаменитая –  золлингеновская. Ну, стали мы забавы ради шагов с пяти метать его в забор.  Вороня разок умудрился вонзить острием в доску, посмотрел с добродушной  ухмылкой вокруг: мол, знай наших!
  –  Стыдно, – сказал Дан. – Стыдно, Вороня. Ты был  солдат. Это оружие. Баловаться нельзя. Пять шагов... Баловство. Стыдно.
  –  А ты что, – обидчиво спросил Витек, – с десяти  хочешь попасть? Слабо!
  –  Часовой ближе двадцати шагов не подпустит, –  невозмутимо обронил  Дан. – Считай!
  Вороня  старательно своими ножищами отмерил, потом совесть его заела, он хлопец  честный.
  –  Дан, я большие шаги делал, – говорит, – давай  перемеряем. Или с пятнадцати, что ли.
  Данилкин  подошел к отмеченной черте, посмотрел на забор, взял у Витька нож и сделал еще  пять шагов, дальше черты. Школьный двор затих. Нам всем было жалко товарища –  ну завелся, с кем не бывает? И жутко интересно: неужели можно попасть?  Это же уму непостижимо!
  Дан  стал спиной к забору, взял нож лезвием к себе, немного наклонился и вдруг,  стремительно развернувшись, сделал рукой неуловимое движение. Мы не заметили  ножа, только услышали, как туго зазвенела сталь – лезвие на добрую треть  вонзилось в доску! Точно посередине.  Что  тут поднялось! Орали, свистели, качали Дана. Полшколы вылетело на этот бедлам  посмотреть, а он отбивался и повторял смущенно:
  –  Так любой может...
  Он  в самом деле дней за двадцать научил нас шагов с десяти метать ножи почти без  промаха. Сам же Дан делал это виртуозно и с поразительной точностью. Он даже  показывал броски вслепую – на звук.  И на  все наши пацанячьи восторги отвечал серьезно:
  –  Десант. Потом застава. Нож – это жизнь. Не  только твоя. Можно плохо? Нельзя!
  Правота  его была железной, как и бицепсы на тонких руках. С ними тоже была связана одна  история, единственным свидетелем довелось быть мне, да и то случайно.
  Время  было известно какое, хлеба толком не видели, а денег больших, ясно, тоже у нас  не водилось. Но на пяток стаканов семечек и на пару пачек папирос  "Ракета" мы всегда наскребали,   и по очереди, чтоб никому не обидно, на большой перемене бегали на рынок.  Там всегда две-три бабуси с семечками сидели. В тот раз выпало идти Дану. Он  нахлобучил ушанку и побежал, до рынка всего два квартала. Но тут обнаружилось,  что кончилось курево, а следующим на "дежурство по довольствию"  заступать мне, вот и понесся догонять Дана, вдвоем-то веселей и безопасней.  Нырнул, срезая углы между рыночными ларьками, и увидел такое, что все внутри  похолодело. Стоит Данилкин, еле видно его за тремя здоровенными хмырями из  рыночной шпаны. То ли опять обнаглели после сокрушительной трепки, то ли не  знали, что из "сынков". Ну кинулся, на ходу расстегивая ремень с  тяжеленной, испытанной в деле бляхой.
  –  Наш! – кричу. – Отвалите! Не то сынки  подлетят, от вас и перьев не останется!
  А  они, пьяные охломоны, и завелись уже, как от марафета: ноздри дрожат, губы  кривятся, глаза стеклянные. И фиксами сверкают. Только Дан невозмутим – ни  страха, ни тревоги. Вежливый такой и даже вроде расслабленный. Это с базарными  козлами-то! Не сталкивался, видно, а мне приходилось, знаю их нравы.
  –  Пока ваши подлетят, мы уже компот допьем, что  из вас натекет, – нагло ухмыляется Шило, кличка у него такая, и перегаром в  лицо дышит, паразит.
  –  Спокойно, Миша, – говорит Дан. – Предлагаю...
  А  Туз Треф, еще один блатной, кулак над Даном заносит, и кулак имелся, ничего не  скажешь, наподобие пивной кружки. Тут-то и произошло невообразимое. Я успел  оттолкнуть Шило, чтоб замах ремнем верней сделать. Дан вдруг пропал, и тут же  два шпанюка развалились в разные стороны. Развалились, как мешки с картошкой.  Гляжу, мой Данилкин спокойно сидит верхом на Тузе Треф и тянет ему обе руки к  голове болевым приемом. Тот воет от боли, морда посинела. А "мешки"  так и валяются шагах в двух от нас, и ногами сучат по земле. Когда ж он успел  их оприходовать?
  Дан  встал, молча очистил брюки от снега.
  –  Ничего, – говорит. – Надолго хватит. Застегивай  ремень. Пошли за семечками.
  Потом,  на обратной дороге, стал меня уговаривать, мол, не будем ребятам про стычку  рассказывать. Ребята горячие, беда будет.
  –  За тебя испугался. Ты тоже горячий, бляхой  голову – как арбуз. Пополам получится. Потому сам завелся. Мне нельзя.  Понимаешь, такие приемы в бою. Против врага. Джиу... Конфу... Каратэ... Слышал  такое?
  –  Нет. Немного самбо знаю.
  Он  кивнул годовой.
  –  Да, страшные приемы. Пальцем можно убить. –  Лицо у Дана печальное. – Правда, так не могу. Но трое, даже с ножами...  Справлюсь. Сила не нужна. Скорость.
  И  уже перед самой школой, передавая папиросы, стеснительно, но настойчиво  повторил:
  –  Миша, не будем рассказывать. Молчим. Да?
  Разве  Дану откажешь?
  –  Ладно. Молчим, – согласился я. – Как могила.
  И  тут что-то тревожно кольнуло в груди. Может, это нечаянно сорвавшееся дурацкое  слово "могила"?

3

  После  этого случая мы с Даном по-настоящему  сдружились.  Часто вместе делали уроки, ему особенно   трудно  давался русский язык, и я помогал, а он натаскивал меня по математике.  Учительница посоветовала Данилкину больше читать, и мы записались в библиотеку  гарнизонного Дома офицеров, потому что в школьной – в основном учебники.
  Словом,  все было прекрасно, и "сынки", малость приревновавшие, узнав о  совместных занятиях, поуспокоились. Но я стал замечать, что сам Дан становится  другим. Что-то его угнетало, мучило. Порой ловил его напряженный, колеблющийся  взгляд, словно он порывался что-то сказать или спросить, но не говорил, не  спрашивал. А иногда задумывался так, что не слышал обращения. И просто  неузнаваемым становился на уроках физкультуры.
  –  Что с вами, Данилкин? – спросила Эн-Ге-Люкс  однажды. – Вы не больны?
  И  вот тут-то впервые заметил, что Дан умеет краснеть, это при его-то цвете кожи!
  –  Спасибо, Нелля Георгиевна, здоров.
  –  Может, вам просто неинтересно? –  забеспокоилась она. – Зал маленький, снарядов маловато. Вы прекрасный  спортсмен, Данилкин.  Но сейчас зима.  Подождите, вот потеплеет...
  –  Не беспокойтесь, – тихо ответил Дан. –  Интересно. Очень. Тут другое. Совсем.
  –  А я могу вам помочь?
  –  Не знаю, – беспомощно, нет, беззащитно сказал  он и так покраснел, что серые глаза нашей Эн-Ге-Люкс стали совсем прозрачными и  круглыми. Она пристально посмотрела на Данилкина  потом быстро отвернулась.
  –  Ну ладно. Мы с вами еще поговорим…
  А  вот отвернулась она потому, что тоже покраснела. Да еще как!  "Сынки" в этот момент перетягивали  канат, девчонки в углу за ширмой переодевались, а я стоял рядом с Даном и  Эн-Ге-Люкс. И  до меня вполне дошло:  такие дела заметны невооруженным глазом и понятны даже в тринадцать лет, если  вместо головы у тебя не кочан капусты.
  "Ну  ладно, – думал я. – Он скрывает, что влюбился. И давно. С самого начала, как  она приехала. Потому никогда не восхищался вместе с нами. Он же выдаст себя с  головой – при его-то фантастической честности... Ах, Дан,  Дан, азиатская твоя душа! Все держишь в  тайне, все носишь в себе и копишь. Вот так же и разорвать может, как паровой  котел, если пар не спускать..."
  Мы  вышли из школы. Падал мягкий крупный снег, и выбеленный им город казался  нарисованным мягкими карандашами.
  –  Слушай, Дан, – не выдержал я. – Ты что,  считаешь меня круглым дураком?
  –  Нет, Миша, – серьезно возразил он. – Ты больше  круглый умный.
  –  Тогда ты круглый дурак, башка азиатская!  Понял? Или не считаешь меня своим другом. Вот.
  Дан  остановился, взял меня за руку, заглянул в глаза. Зрачки у него были совсем  черные. Помолчал. Вздохнул.
  –  Ты друг, Миша. Молчать умеешь. Как Данилкин. Он взрослый. Он как отец. Все  время застава, застава. А нужно жена. Почему? Тебе хотел сказать... не знаю  как...
  –  Влюбился ты, Дан. Вот как это называется.  Нормальное дело, понял? Хочешь, пойдем в библиотеку, возьмем книжку Тургенева.  "Первая любовь" называется. Я читал.
  –  Первая любовь? – Дан как-то странно уставился  своими антрацитовыми глазами на белые кроны деревьев. – Бывает еще и другая?
  –  Ну, не знаю. У меня пока, наверно, и первой не  было. Ну, нравились девчонки разные. Вот – Катька из шестого "В" или  Лариска из нашего. А в Эн-Ге-Люкс мы все влюбились. Только не так, как ты. Тут другая  любовь. Посмотри сюда... Снег идет. Крыши, костел, деревья в парке – все белое.  Красиво. Светло. Радостно как-то, верно? Люди смотрят и добрей становятся.  Прямо стихи сочинять хочется. И все это любят. Так и с Эн-Ге-Люкс. Красивая –  глаза не отведешь. Радость от нее.
  –  Да. Красивая. – Голос у него был обреченный. –  Мне шестнадцать. Ей восемнадцать.  Два  года...
  –  Чудило ты, у Тургенева в книжке этот парень  тоже влюбился. Ему шестнадцать, как тебе. А ей – двадцать один! Почти  старуха...
  –  И она его полюбила? – быстро спросил Дан.
  –  Нет, – огорченно сказал я. – Но это ведь до  революции было. Она княжна, понимаешь, только бедная. Ей деньги подавай и  всякие подарки. Да вот прочтешь сам, подожди...
  На  день рождения я и подарил Дану "Первую любовь" Тургенева. Вороня  принес трофейную немецкую авторучку с золотым пером, а Валера Сысоев – маленький изящный браунинг с  перламутровой ручкой и никелированным стволом.
  –  Пукалка, – пренебрежительно сказал Витек, у  которого в коллекции был даже кольт. – Воробьев бить да ворон пугать. Тоже мне,  оружие для слабых дамочек!
  –  Любое оружие может стать смертельным, –  философски изрек Сысоев. – Убивает не калибр, а точность попаданий.
  Валера  вообще был начитанным малым, а его приемный отец, полковник, любил выражаться  по-книжному. Впрочем, начитанность не мешала Сысоеву быть одним из самых  отчаянных в драках.
  Честно  говоря, все наши подарки Дану затмил томик стихотворений Александра Блока.  Стихами "сынки" в ту пору не увлекались, разве что я втихаря  пописывал, а потому с любопытством раскрыл книжку. На титульном листе красивым  округлым почерком, знакомым по росписям в дневнике, было написано: "Ивану  Данилкину – настоящему человеку с пожеланием любить Поэзию". Подписи не  было, только число – 20 декабря 1947 года. Я незаметно пожал Дану  запястье,  и он быстро прикрыл веками  повлажневшие от счастья глаза.
  Больше  мы с ним об Эн-Ге-Люкс не заговаривали. Просто Дан на глазах повеселел, чаще  стал уходить из школы один и реже появлялся в гарнизонном Доме офицеров. Да и  мне было не до объяснений, сам влюбился в Катьку из шестого "В",  писал ей записочки в стихах, ходил с ней в кино, а когда потеплело – в  старинный парк, где, говорили, три дуба посадил сам Богдан  Хмельницкий и где так удобно было целоваться  в сумерках.
  Однажды  мы с Даном чуть не поссорились: пригласил его встречать 8 Марта в одной  компании, но он вежливо и непреклонно отказался, глядя мне прямо в глаза. Я  малость психанул поначалу, потом стукнул себя кулаком по лбу – ну и дубина!
  –  Ну что, Дан, порядок в танковых войсках?
  Он  неожиданно улыбнулся, словно засветился,   такая у него приятная и  открытая  улыбка была.
  –  Знаешь... Какой человек!  Нелля... Георгиевна.

4

  Накануне  Первомая был объявлен культпоход в кино – всей школой. Не в гарнизонный Дом  офицеров, а в городской летний кинотеатр. Он стоял в глубине парка, в излучине  неширокой и неглубокой речки. Показывали фильм "Два бойца", там Марк  Бернес поет мировую песню, ее тогда во всех домах на вечеринках и праздниках  пели: "Темная ночь, только пули свистят по степи..." Мы уже видели  фильм, но возможность открыто пойти со своей девчонкой в кино!  И вообще мы любили наши культпоходы.
  Фильм  уже к концу подходил, там Марк Бернес в доте из пулемета фашистов поливает.  Взрывы, гарь... Так явственно запахло гарью, будто не Бернес там на экране, а я  сам, и чувствую едкий дым собственным носом.
  Вдруг  лента порвалась, зажегся свет, и у экрана появился наш директор. Лицо его  сливалось с полотном. Поднял руку и громко раздельно сказал:
  –  Внимание! Никакой паники! Всем оставаться на своих местах. Учителя, сынки и  мальчики седьмого класса срочно пройдите ко всем дверям. Повторяю, никакой  паники. Кто-то поджег кинотеатр, двери закрыты. Нужно их взломать! Сразу  эвакуируем первые – четвертые классы,  потом всех девочек. Сидеть на местах, ждать команду!
  Мы  вылетели из рядов. Рядом были Вороня, Дан, Сысоев, несколько семиклассников.  Стали нажимать и толкать тяжелые высокие двери, они не поддавались, а огонь уже  плясал на стене возле экрана. Кинотеатр был деревянным.
  Дан,  умница, прокричал что-то Вороне, они вдвоем раздвинули два ряда кресел, и мы  стали с разбега биться об эти проклятие двери, один за одним и по двое, не  чувствуя боли и треска костей, оглушенные яростью.
  Трещали  деревянные балки перекрытия,  истошно  визжали малыши, на всех сыпались искры, а зал неумолимо наполнялся дымным  жаром. Мы все бросались и бросались на двери,   и они наконец распахнулись, потом отворились вторые и третьи, и по  живому коридору стали быстро выталкивать малявок и девочек. А огонь гудел уже  вовсю, приток свежего воздуха "накормил" пламя кислородом, и теперь  длинные огненные змеи взвивались по всему залу, дышать стало нечем, выедало  глаза, и мы сбивали с себя огонь голыми руками.
  Наконец,  из этого кромешного огнедышащего ада раздался громкий и спокойный голос Неумывако:
  –  Эвакуация окончена! Всем немедленно выходить!
  Мы  вывалились прямо на землю, загребая обожженными руками уже пробившуюся молодую  травку. Подъезжали машины, кого-то несли на носилках, кого-то обливали водой из  ведра, кто-то кричал...
  На  второй день после пожара в больницу пришел директор школы. Можно было подумать,  что голову ему посыпали пеплом, и он просто не успел ее вымыть.
  Неумывако  кашлял, гладил пальцами уцелевшей руки прожженные дырки на черной коже протеза,  скрипел зубами и прятал от нас глаза.
  –  Все равно узнаете, – глухо сказал он. – Лучше уж от меня. Вы пацаны фронтовые,  железные... Много раненых. Погибли трое сынков. Ваня Зинченко, Петя Погребняк и  Коля Смирнов. Умерла от ожогов учительница... Нелля Георгиевна Крупчатникова…  Еще...
  Он  не договорил, потому что из угла, где лежал забинтованный Дан, раздался стон, а  потом мягкий стук. Железный азиат Иван Данилкин лежал на полу без сознания.
  Все  три недели, пока мы "штопались" в больнице, Дан не сказал ни единого  слова. Лежал, уставившись в потолок своими немигающими глазами, исхудавший,  почерневший, вернее, обугленный изнутри. Не человек – головешка.
  А  в тот же день, как нас выписали, он исчез из города. Ни опросы всех  мало-мальски знавших его, ни розыски милиции ни к чему не привели. Будто растаял  наш товарищ.
  Я  вспоминал его мягкую бесшумную походку, его суженные, будто затвердевшие глаза,  если он принимал решение. Мне было понятно, он принял его еще там, в больнице.  Но какое? Дан никогда не был словоохотливым.   Он предпочитал действовать.
  И  первая весточка от него, а мы с Вороней не сомневались ни минуты, что она  именно от Дана, пришла уже в первых числах июня. У въезда в город со стороны  польской границы в люльке от мотоцикла "харлей" милиция обнаружила  труп бандита, особо зверствовавшего в районе и давно разыскиваемого  "ястребками". Убит он был ножом в горло. Мы вспомнили, как Дан  показывал броски вслепую – на звук, а нож у него был десантным.
  Через  два дня по тревоге была поднята дежурная рота: позвонили из села, километрах в  пятнадцати от городка, и сообщили, что слышали два взрыва в лесу. Солдаты нашли  развороченный толом бункер "схрона", а в нем шесть бандеровцев.  Мертвых, конечно.
  Наконец,  еще через день после этого, весь городок по беспроволочному телеграфу был  поднят на ноги и сбежался к горотделу   милиции.
  –  Дан! Дан! – захлебывались от радости  "сынки". – Привел бандюгу! Поджигателя!
  Данилкин  сидел на крыльце горотдела в изорванной одежде, немыслимо грязный, с  желто-серым лицом, на котором в набухших кровью глазах плавали раскаленные угли  зрачков. Казалось, он никого не узнавал. И молчал, свесив между колен тоненькие  смуглые руки. Мы с Вороней бросились к нему, но Дан остановил нас тихим  движением маленькой ладони. Он просил не трогать его.
  Вышел  начальник горотдела, напрягаясь, прокричал:
  –  Граждане, прощу разойтись! Самосуда не  допустим! Бандита уже отправили в тюрьму под конвоем. Товарища Данилкина сейчас  отвезем домой.
  Дан  посмотрел на капитана милиции таким знакомым нам немигающим взглядом, молча  поднялся и зашагал по улице. Люди расступались перед ним, а он, никого не  замечая, наверное, ничего не слыша, медленно шел, засунув руки в карманы  рваных, перепачканных глиной брюк. Шел он на городское кладбище.
  И  ни у кого не хватило смелости пойти за ним. Бывают минуты, когда человек имеет  право на одиночество, и тут уж ничего не поделаешь.
  Потом  не могли простить себе минутной растерянности, расслабленности. Мы,  "сынки", поступили как самые последние гражданские рохли – мы не  пошли за ним. Вместе с ним! Понимали ведь, куда он идет. И обязаны были  раствориться в проходных дворах, вжаться в мостовую, в стены домов и не  спускать с него глаз.
  Пожалуй,  с годами пришло запоздалое не утешение, нет – понимание: мы ведь были все-таки  детьми, хотя и сыновьями полков.
  Выстрел  был негромким, но его услышали все.
  Дан  лежал у могилы Эн-Ге-Люкс, зажав в руке тот самый сысоевский браунинг. Его  желто-серое лицо на глазах бледнело, застывало. Черные азиатские глаза, не  мигая, смотрели в небо.
  Что  тут можно было сделать?
  В  кармане у него нашли томик стихотворений Александра Блока, тот самый,  подаренный ему на день рождения. И ниже пожелания и числа, уже рукою Ивана  Данилкина, было написано химическим карандашом:
                              Я без тебя не могу,
                              Моя Первая  Единственная и Последняя.
                              Я отомстил врагу...
                              Как ты там без меня,  бедная?
  Это  было последнее, что написал в своей жизни Дан.

5   

  По  ходатайству школы, Ивана Данилкина похоронили в одной  могиле с Неллей Георгиевной Крупчатниковой. За гробом шел весь город – от мала  до велика. Мы с Вороней несли на алых подушечках его Красную Звезду и Отвагу,  Сысоев нес "За победу над Японией".
  Потом  весь городок повторял слова старого парикмахера, пана Мирона, сказанные на выходе за  кладбищенской оградой: "Кохання – це рiчка, мусить бути два  береги..."
  На  деньги, собранные горожанами, была установлена на могиле плита красного  гранита, а на ней выбиты слова:

  ЗДЕСЬ  ЛЕЖАТ ДВОЕ
  КОТОРЫХ  НАВСЕГДА СОЕДИНИЛА ПЕРВАЯ ЕДИНСТВЕННАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ...

________________________________________             
  1 "Любовь - это река, должны быть два  берега..." /укр./

Категория: Проза (23.05.2013)
Просмотров: 744
Всего комментариев: 0
avatar
Поиск
Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Владимир Калиниченко © 2018