Понедельник, 10.12.2018, 17:57
Спускаясь с заоблачных высей
в приземистое бытиё,
хранил неразменные мысли
и красное имя своё.

Владимир
Калиниченко
Главная Регистрация Вход


БЕЛАЯ КАСТРЮЛЯ

Вот  ведь как странно бывает: все воспоминания об оккупации для Мишки Митяева укладывались в белую кастрюлю. Правда, кастрюля была – дай боже! – с целое ведро. Все, что осталось  от их бывшего дома. После бомбежки и возвращения с того света, после мыканий по  соседям и не соседям даже, – на месте двухэтажек чернели каменные скелеты, –  мама побродила по развалинам и принесла эту самую кастрюлю.
–  Вот и все наше теперешнее имущество, Мишук. Жалко, крышки нет. А кастрюля  целехонькая, было бы что варить...
В  городок вошли румыны и итальянцы. Улицы и переулки запрудили повозки. Ржали  лошади. Пиликали губные гармошки и тренькали мандолины, по вечерам в разных  концах слышались протяжные непонятные песни. Но мальчишек интересовали танки,  до этого видели их только в кино. Стальные громадины, размалеванные красками в  пятнах, выглядели устрашающе грозно. Развернув башни и лязгая гусеницами, они  легко проходили сквозь стены бывших домов, шутя ломали деревья.
Мама  еще несколько раз побывала у разбитого дома, приносила какие-то вещи,  складывала в кастрюлю. Менялись дома, где они ночевали, но с каждым днем  неизменно возникал один и тот же вопрос: что есть? Кур и свиней в городке  оккупанты истребили за неделю. Потом из дворов стали исчезать кошки и собаки.  Голод наступал быстрее зимы,  и все-таки  снег выпал неожиданно, как десант.
Мама  сделалась молчаливой, медлительной в движениях, и все время о чем-то думала,  сидя в одной позе, зажав руки между колен и покачиваясь. И Мишка, забившись в  угол, тоже не открывал рта, даже когда сильно хотелось есть. Что толку просить?  Хлеба нет, а от горячей воды в животе только бурчит.
Через  несколько дней мама заговорила:
–  Ну, Мишук, побираться не у кого, а зима на  носу, и помирать неохота. Я вот что надумала...
Мама  рассказала, что недалеко от Красного Сулина, в Донбассе, живет сестра, Мишкина  тетя, с дочерью. Деваться некуда, нужно пробираться в Енакиево. Каких-то триста  километров.
–  Не мед, конечно, дорога, но дней за двадцать,  пожалуй, дойдем, – неуверенно сказала мама. А Мишке было уже все равно – за  двадцать так за двадцать. Есть хотелось нестерпимо, и в войну играть больше не  тянуло. До сих пор помнилась жилистая рука деда Тимофея, свесившаяся с носилок,  и черная кровь, капавшая на землю. А что такое триста километров пешком, он  себе не мог представить.
Мама  привязала к ручкам кастрюли веревку, чтоб можно было нести на плече. Соседи  поделились, чем могли.  Мишке подарили  даже небольшой мешочек сушеных яблок. И в конце октября они пошли на запад  голой выстуженной степью в толпе таких же беженцев, оставшихся без крыши над  головой. Люди тянули за собой тележки и тачки с нехитрыми пожитками, у  большинства за спиной темнели и горбились котомки.
Когда  навстречу беженцам – на восток – прошла первая колонна солдат, это были  итальянцы, мама вдруг сошла с дороги и пробормотала:
–  Погоди-ка, сынок. Как же я, дуреха, не  додумалась?
Она  разгребла на обочине снег, руками наковыряла несколько комьев земли, растерла  их и вдруг... стала этой грязью мазать себе лоб, нос и щеки. Мишка растерялся:  что мама делает? Зачем? Она была молодой и красивой.  Да что там красивой – просто знаменитой после  кинофильмов "Цирк" и "Волга-Волга". Мишка вспомнил, как  заорали все пацаны, когда на экране появилась Любовь Орлова:
–  Миха, мамка твоя!
И  соседи потом спрашивали: не сестра ли, не родственница ли знаменитой артистке,  уж очень похожи – прямо на одно  лицо...
А  мама пониже завязала черный платок, из-под которого теперь выглядывало будто  старушечье лицо.
–  Так надо, Мишук, – сказала мама и всхлипнула.  – Теперь можно дальше шагать без опаски.
Вот  уж никогда не думал он, что ходить – такая тяжелая работа. Идешь и идешь, идешь  и идешь... Целый день. И нельзя ни присесть, ни прилечь, ни остановиться. И  кушать все время хочется... Наверно, мама догадалась о Мишкиных мыслях, потому  что протянула сухарь.
–  На, пожуй. Только не торопись, ладно? Все  теплей.
–  Долго нам еще идти? Я замерз.
–  Терпи. Ты теперь мужчина, нужно терпеть.
–  Мужчина – как папа?
–  Да, Мишук. Как папа. И слушай внимательно, что  сейчас скажу. Запоминай каждое слово.
Мишка  даже жевать перестал. Слушал.
–  Твой папа – красноармеец.
Мишка  даже взвыл от возмущения,
–  Неправда! Папа командир Красной Армии!
Мама  остановилась, положила руки ему на плечи и долго смотрела в глаза. Он притих.
–  Да, сынок. Папа командир. Но кто бы чужой ни  спрашивал, запомни: он – красноармеец. Так пока нужно отвечать. Это не обман,  вроде как военная хитрость. Вот прогонят фашистов, кончится война, тогда другое  дело. Ты понял?
Нет,  Мишка отказывался понимать, все в нем не могло примириться с чудовищной,  обидной неправдой! Красноармеец – тоже хорошо, но папа... у него два кубика в  петлицах, пистолет в кобуре... Он же лупит сейчас фашистов! Мишка засопел, ему  даже жарко стало.
–  Ладно, – буркнул, не поднимая глаз. – Раз  нужно... Военная хитрость... Что я, маленький?
Мама  вздохнула, и они пошли дальше. Сгущались сумерки. Стали попадаться возле дороги  костры, и толпа беженцев быстро редела – люди устраивались на ночлег у огня.  Мама нерешительно посматривала по сторонам. Потом легонько подтолкнула Мишку в  плечо.
–  Сворачивай, сынок. Попробуем и мы к теплу  поближе. Мир не без добрых людей, авось пустят...
У  хилого костерка сидели и лежали люди. Старик с редкой бородкой смерил их  взглядом, молча потеснился, освобождая место. Остальные даже головы не  повернули, усталые и хмурые. Мама поздоровалась, опустила кастрюлю и усадила на  нее Мишку. Он протянул к костру ноги, руки засунул в рукава телогрейки,  привалился к маминому плечу и сразу задремал. Проснулся от громких голосов. В  двух шагах стояли двое солдат в румынской форме и спорили. Тот, что помоложе,  показывал рукой прямо на Мишку и ругался, видно. А пожилой тянул за шинель и  тоже бубнил что-то, разве разберешь. Молодой вырвался, подбежал к Мишке, одной  рукой приподнял за ворот, как котенка, а второй схватил кастрюлю. Заглянул в  нее и быстро перевернул вверх дном. На землю посыпались мамины платья и все их  скудные припасы. Люди с испугом смотрели на солдата. Молодой румын оскалил  зубы, вроде засмеялся, бросил Мишку и зашагал с кастрюлей от костра в степь, но  отошел недалеко, шагов на десять. Поставил кастрюлю, повозился под шинелью,  спустил штаны и уселся сверху. Так Мишка садился на горшок, когда был совсем  маленьким,
–  У-у, нелюдь бесстыжая! – сплюнул в костер  старик. – Ты мальчонку-то отверни, дочка. Да сухари подбери, небось и весь  харч, питания ныне известная..
Трясущимися  руками мама расстелила платье и стала шарить по земле, подбирая выброшенное.
–  Помогай, Мишук, – потянула его за рукав, а он  все косил глаза в сторону румына и думал: "Здоровый такой... у нас даже  пацаны на людях стесняются…"
Мама  связала в узелок все, что подобрала на земле, и лицо у нее такое было, что  Мишке плакать захотелось.
–  Ты, дочка, силу и нерву береги, – сказал  старик, не глядя на маму. – Далеко путь-то?
–  В Донбасс, дедушка, В Енакиево. Сестра у меня  там.
–  Наказание господне за грехи наши, – вздохнул  старик, – с мальцом по степу... Окочуритесь без жратвы по холоду... Эй, мать, –  обратился он к старухе, – сыпани им хоть с десяток картошин. Спекут где. Сыты  не будут, так пузо погреют...
Старуха  подошла к тележке, повозилась там, вернулась и молча протянула маме в двух  ладонях картофелины. Мама развязала узелок, и клубни мягко зашлепали по  сухарям,
–  Спасибо, – сказала мама. – Только извините,  заплатить нечем. Разбомбило нас.
–  Э-э, пустое не мели, – отмахнулся старик. – Мы  люди русские, у нас совесть на морозе не замерзает...
Румын  тем временем натянул амуницию, вскинул винтовку на плечо, пнул ногой кастрюлю,  гоготнул и скрылся в темноте, куда еще раньше ушел пожилой солдат. Было так  тихо, что слышался скрип снега под сапогами.
–  У-у, вражина, – вдруг заговорила молчаливая  старуха. – Таку добру вещь спаганил, нехристь!
–  Чего уж там, – сказала мама и брезгливо  скривилас. –Обойдемся.
–  И не подумай! – сердито оборвала старуха. –  Ишь, богачка выискалась! Да ей по нонешним временам цены нету. Счас почистим  снежком с землицей, лучче новой станет посудина твоя!
Она  поднялась и пошла возиться с кастрюлей. А дед погладил жидкую свою бороду и  подмигнул маме.
–  Ну что, дочка, приставай с мальчонкой к нам.  Мы со старухой, вправде, до Енакия чуток не доходим, а все ж по дороге.  Весельше и нам, и вам. А от Макеевки там рукой подать...
И  утром они пошли дальше. Теперь уже вчетвером. И белая большая кастрюля,  вычищенная снегом и наполненная печеной картошкой, покачивалась на тележке,  которую усердно помогал тянуть и Мишка. Так было теплее и, как выразился дед,  весельше.
Категория: Проза (23.05.2013)
Просмотров: 783
Всего комментариев: 0
avatar
Поиск
Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Владимир Калиниченко © 2018