Понедельник, 10.12.2018, 17:49
Спускаясь с заоблачных высей
в приземистое бытиё,
хранил неразменные мысли
и красное имя своё.

Владимир
Калиниченко
Главная Регистрация Вход


БРАТЬЯ ГРИММ

  У  всякой дороги бывает конец, а этой, казалось,  не будет конца. Мишка потерял счет дням, неделям, пересыльным лагерям, где выносили из вагонов мертвых и заталкивали живых… Но  вот поезд остановился последний раз. Дверь завизжала, откатилась, всех выгнали  на асфальтированный чистенький перрон. На деревцах, как и положено в конце  апреля, густо зеленели листочки. Ярко светило и пригревало солнце. На  одноэтажном здании вокзала висел большой портрет Гитлера, развевались два  фашистских флага. Прибывших построили в колонну по четыре: передние два ряда –  дети, за ними взрослые. Все смотрели на небольшую трибуну, украшенную  скрюченной свастикой. На нее поднялись два эсэсовца, рослые и полные, казалось,  на них вот-вот лопнут мундиры. Сзади семенил маленький человечек в сером кителе  без погон. Он смотрел на эсэсовцев, как голодная собака на хозяина, дождался  кивка и вышел вперед.
  –  Соотечественники! – бодро начал он, и тут же в задних рядах, где стояли  взрослые, кто-то внятно сказал: "Вши тифозные тебе соотечественники,  гнида!" Из всего, что дальше говорил переводчик, Мишка улавливал только  отдельные фразы: "доблестные германские войска",  "новый порядок". Потом выступали  комендант лагеря и его помощник, что-то кричали в микрофон, но  "соотечественник" бубнил одни и те же слова – работа... послушание...  наказание…
  Мишка  тоскливо и нетерпеливо оглядывался, чтобы увидеть мамино лицо, обрадовался,  когда отыскал. А еще приободрило сообщение, что сейчас всех отвезут в лагерь,  накормят, дадут отдохнуть.
  В  машине Мишка тесно прижался к маме, чувствуя родной запах, и она шепнула ему на  ухо:
  –  Мы в Австрии, сынок. Ох, как далеко от дома!
  А  Мишке подумалось, что после бомбежки у них вообще нет дома. Запомнились черные  стены с проемами дверей и окон, сквозь которые виднелось небо. Потом была  бесконечная холодная степь, тележка с кастрюлей, долго еще пахнувшей печеной  картошкой...
  Грузовики,  крытые брезентом, гуськом втянулись на лагерный аппельплац и остановились.  Охранники спрыгнули, откинули задние борта, и люди неуверенно, разминая  затекшие ноги, спускались вниз и на руки принимали детей. Сгрудившись возле  каждой "своей" машины, пока еще не было команды строиться, все  крутили головами, осматриваясь. Справа и слева от аппельплаца тянулись ряды  одинаковых деревянных бараков, таких же, как в пересыльных лагерях Польши, где  они уже побывали. Бараков было много. За бараками, в глубине, виднелись корпуса  с дымовой трубой. В конце концов всюду взгляд упирался в бетонные изогнутые  столбы с изоляторами и колючей проволокой. Значит, тоже под током. Сторожевых  вышек было мало, но в предзоннике, лениво перебирая ногами, бродили овчарки.
  Раздалась  команда на общее построение. Охранники, как пастухи стадо, погнали свои группы  на заранее отведенные места. Ставили, сверяясь по списку. Мишка с мамой  оказались почти по центру строя в четвертом ряду. Мама все время держала его за  руку, словно боялась потеряться. У нее даже ладонь вспотела.
  К  каждой группе подъезжали тележки, и заключенные в полосатых робах раздавали  алюминиевые ложки, кружки и миски, на которых были выбиты номера,
  –  Мам, посмотри, у меня здесь цифры: девять,  три, четыре и нолик. Это нужно сложить?
  –  Нет, сынок, просто у тебя номер девять тысяч  триста сорок. А у меня вместо нолика – единичка, значит 9341-й. Надо же как-то  подсчитывать нас, посмотри сколько людей согнали со всех концов земли!
  Мама  говорила тихо и не глядя на сына. Мишка уже привык, что люди разговаривают  между собой и с другими вполголоса, а то и шепотом. Так нужно.
  На  аппельплац выкатили два кресла, столик с бутылками. В нескольких шагах от него  выстроились заключенные со скрипками. А к общему строю с разных сторон  подкатили котлы на колесах. Стали раздавать еду. Строго по очередности,  повинуясь взмаху охранника, люди подходили к котлам. Черпак похлебки, черпак  морковного кофе, кусочек хлеба с таблеткой сахарина. Следующий!
  И  никто в сумятице толкучки не заметил, когда в креслах очутились те два  эсэсовца, выступавшие на вокзале, и беспогонный переводчик застыл возле них с  микрофоном в руках. А сбоку от эсэсовцев, несокрушимые, как чугунные тумбы,  сидели два совершенно черных огромных зверя. Мишка впервые видел догов.
  –  Можно приступать к еде! – раздался голос "соотечественника". – Пока  будете насыщаться, вам сыграют лучшие скрипачи Вены. Лагерь приветствует ваше  прибытие!
  Один  эсэсовец шевельнул толстыми, как сосиски, пальцами. Музыканты заиграли. У Мишки  замерло сердце, он даже забыл о миске с баландой в руках. Такой знакомой была  мелодия, так неожиданно напомнила довоенную родную "двухэтажку", и он  поднял глаза на маму.
  –  Узнал, Мишук? Когда папа приезжал в отпуск,  перед войной...
  Мама  говорила вроде самой себе, но Мишка сразу вспомнил: высокий военный с кубиками  на петлицах, перетянутый портупеей, пахнет кожей и табаком, и он сидит на  коленях у папы, а мама в светлом нарядном платье подходит к пианино и серьезно  объявляет, как на концерте: "Сказки Венского леса", вальс Иоганна  Штрауса", – и звучит эта же  музыка. Мелодия плавно взлетает и опускается, как качели на большом дереве, а в  кроне поют, свищут, щелкают разные птицы...
  Машинально  Мишка зачерпнул похлебку в миске, поднес ложку ко рту и едва не выплюнул.  Баланда отдавала гнилым болотом. В мутной белесой жиже плавали нарезанные  вместе с кожурой кусочки почерневшего картофеля, брюквы и морковки. Он опять  посмотрел на маму, но она только пожала плечами и, закрыв глаза, поднесла ложку  ко рту. Что говорить, Мишка, ешь, ничего другого не дадут!
  Музыканты  закончили играть, опустили скрипки и головы, но никто не аплодировал. Только  громко стучали по днищам тарелок ложки, выскребая остатки баланды.
  Снова  заговорил переводчик.
  –  Вы должны знать и помнить, что отныне вашими  хозяевами являются господин комендант, штандартенфюрер СС Генрих Гримм и  начальник центра по воспитанию почетный доктор СС Отто Гримм. Они представляют  одну из самых известных и почитаемых в великом рейхе фамилий. Их предок основал  первую в Германии вискозную фабрику...
  И  тут Мишка не увидел даже, а догадался скорее, что мама плачет.
  –  Мам, ты чего?
  –  Фамилии подвели, – сквозь слезы пыталась  улыбнуться мама. – Помнишь сказки братьев Гримм?
  Ну  конечно, Мишка помнил! Мама привезла из Ростова книжку. На обложке был  нарисован забавный, в красном кафтанчике и в зеленом колпаке ушастый гном. Это  такой сказочный человечек, совсем маленький, но мудрый и добрый. Там, в книжке,  еще всякие рисунки были – великанов, храброго портняжки... И мама рассказывала,  что все сказки собрали и записали братья Гримм, и эта книжка, после  "Мойдодыра" и "Доктора Айболита", была третьей, которую он  прочитал самостоятельно.
  А  микрофон гремел:
  –  Здесь никто ничего не сможет скрывать. Ложь  карается смертной казнью. Среди вас оказались евреи, выдавшие себя за русских.  Господин комендант узнал об обмане и дает вам хороший урок. Запомните его!  Привести этих грязных обманщиков сюда!
  Охранники  вытолкали из крайней группы молодую красивую женщину с распущенными волосами и  мальчика, сверстника Мишки, с курчавой рыжей головой.
  –  Господин комендант строг, но справедлив. Он  дает шанс вонючим евреям выжить. Условие таково: от этого стола до своего места  на аппеле они должны успеть добежать раньше этих чистокровных и  благородных  догов, – он почтительно и  опасливо протянул руку к собакам. – Успеют – останутся жить. Не успеют – пусть  пеняют на себя. Повторяю, обман наказывается, здесь никто и ничего не может  скрывать!
  Один  из братьев-эсэсовцев повернулся к собакам и что-то сказал. Псы встали. И весь  аппельплац вздохнул – как один человек. Доги были устрашающе огромны, не меньше  годовалых телят. Второй Гримм махнул рукой, музыканты вскинули смычки и  заиграли что-то быстрое и веселое.
  –  Марш на место! – взвизгнул переводчик.
  Но  женщина и мальчик застыли на месте, они и не понимали, наверное, чего от них  ждут.
  –  Повторяю, – надрывался "соотечественник". – Ваш шанс добежать до  своего места, чтобы собаки не догнали. Прыгайте, катитесь по аппельплацу или  летите по воздуху! Все разрешается. Главное – добежать до строя первыми.
  Женщина  оглянулась, посмотрела на ухмылявшихся эсэсовцев и облизывающихся псов.  Кажется, все поняла. Она закрыла лицо руками и стояла так несколько секунд,  закаменелая, а мальчик испуганно жался к матери, и даже издали было видно, как  дрожат у него ножки. Но вот длинноволосая женщина открыла лицо. Десятки тысяч  глаз следили за каждым ее движением, и каждый взгляд подсказывал, умолял,  торопил:  "Ну бегите, родные,  быстрей! Быстрей! Неужели они посмеют?"
  Еврейка  наклонилась, поцеловала сына, взяла его на руки, и, вскинув голову, размеренно  ступая, не оглядываясь, пошла вперед. Затаив дыхание, аппельплац считал шаги:  один... четыре... десять...
  Эсэсовцы  перестали ухмыляться. Никто не заметил, что оборвалась музыка. Скрипачи  опустили инструменты. А женщина, глядя в небо, бережно прижимая к себе рыжую  головку сына, неторопливо сделала уже двадцать первый шаг. И тогда братья  Гримм, не сговариваясь, проревели в две глотки одно-единственное слово: "Форвертс [1]!"
  Две  черные живые торпеды сорвались с места.
  Мама  быстро закрыла Мишке глаза рукой, но он успел еще увидеть, как передний дог в  высоком прыжке завис над курчавой рыжей головкой, а потом услышал... Мишка  Митяев до конца дней своих будет слышать то, что разорвало тишину аппельплаца,  но нет таких слов ни в одном языке мира, чтоб рассказать про это.
  ________________________________
  1 "Вперед!" /нем./.

Категория: Проза (23.05.2013)
Просмотров: 1043
Всего комментариев: 0
avatar
Поиск
Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Владимир Калиниченко © 2018