Понедельник, 10.12.2018, 17:34
Спускаясь с заоблачных высей
в приземистое бытиё,
хранил неразменные мысли
и красное имя своё.

Владимир
Калиниченко
Главная Регистрация Вход


ЧАСТУШКА

  Утром  вместо обычного ответа на приветствие Тестер задал Мишке странный вопрос:
  –  Скажи-ка, Михаэль, ты слышал когда-нибудь соловья?
  –  Слышал, мастер Тестер. Только давно очень.
  –  Все равно. А помнишь, как каркает ворона?
  –  Конечно. Их вон сколько летает возле лагеря.
  –  Так. А теперь ответь мне, смышленый мальчик: может ли ворона выводить  соловьиные трели, а соловей каркать, как ворона?
  Мишка  заулыбался: нет, конечно. Он даже энергично затряс головой – ни в коем случае!
  Мастер  одобрительно хмыкнул:
  –  Признаться, я того же мнения. У каждой птицы  свой язык. Природу не оболванить, как новобранцев в парикмахерской! Так-то вот,  – словно пригрозил кому-то Тестер.
  Был  он в это утро необычно возбужден, наверно, в хорошем настроении, и Мишка решил:  самое время выполнить наказ матроса. Начал издалека – мама устает в  лаборатории, там всякие вредные газы и запахи, у нее голова болит... Так вот не  может ли герр мастер помочь? У некоторых ребят из барака матери работают в  городе прислугой. Его мама все умеет делать. А какие борщи она варила!
  –  Борщи? – переспросил Тестер. – Ах, да, у вас там варят такой суп с капустой,  картошкой и помидорами и называют "борщ". Ну ладно. Скажи, кем  работала твоя мама до войны?
  –  В аптеке работала, – ответил Мишка. Он  подумал, что сейчас не нужно скрывать правду. – Ее называли провизор, только не  знаю, что это такое.
  –  Провизором? Да, я знаю. Моя жена тоже работает  в аптеке. У нас своя маленькая аптека в городе, и на днях мобилизовали  помощника. Это очень кстати, Михаэль. Случай – добрый компаньон в делах.  Надеюсь, комендант мне не откажет.
  Он  поднял указательный палец и сказал, будто копировал кого-то:
  –  Мы ведь большие друзья, не правда ли?
  Но,  уходя из теплицы, Тестер почему-то опять заговорил о птицах.
  –  Итак, Михаэль, сомнений нет: совсем неплохо,  что воробей чирикает, а соловей заливается трелями, и вороны пусть себе каркают  на здоровье. Кому что бог дал... Верно?
  –  Да, герр мастер, – согласился Мишка, а сам  подумал: что это с ним сегодня? Шнапсу хлебнул, что ли?
  Вечером  мама рассказала Мишке, что ее переводят на работу в город. Фрау Тестер содержит  небольшую аптеку при доме, нужен помощник и заодно домработница. Конечно, это  просто здорово – пропуск на свободный проход через вахту, может, и продукты  какие-то появятся. Но как же он будет всю неделю один? Ведь видеться они теперь  смогут только по воскресеньям.
  –  Мама, – сказал Мишка, – ты не думай, я  выдержу. Ты же сама говорила, что я теперь взрослый. Как папа. И еще говорила,  так надо. Не пропаду, не волнуйся. К дяде Жоре буду ходить. В бараке пацаны  есть, вон Борис, Василек... И Тестер завтраки приносит. А в воскресенье ты  будешь приходить, и мы будем разговаривать про все... И стихи снова почитаешь  мне – про царя Салтана, еще про этого... про Пимена. "Еще одно последнее  сказанье, и летопись окончена моя..." Видишь, все запомнил...
  Он  опять улегся "свечечкой",  и  они долго перешептывались, взволнованные таким важным событием, а Мишка изо  всех сил старался не заплакать, потому что было ему страшно думать о завтрашнем  дне, ведь всегда мама была рядом, и даже когда молчали, они были вместе. Теперь  он остается один... И уже не детским умом хефтлинг 9340 понимал, так надо.
  Утром  маму увели к рапортфюреру оформлять пропуск на выход в город, а Мишка до  развода успел заскочить в котельную. Кочегар молча обнял его, показал большой  палец – во, мол, морской порядок, браток!
  И  вдруг вместо развода на работу объявили общее построение для заключенных  русских блоков. Замелькали дубинки, застучали деревянные колодки. Аппельплац  замер. Появился комендант, который, наверно, и спал со своими догами. Переводчик  прокричал в микрофон:
  –  Слушают все! Приказ косподина коменданта!
  И  начал медленно читать: "Перемещенным лицам русских блоков от номера 5001  до 12999 включительно запрещается в обращениях к представителям лагерной  администрации, а также на работе и в общении между собой пользоваться любым  языком, кроме немецкого. Все лагерные команды, приказы и сообщения с  сегодняшнего дня подаются только на немецком языке. Любые случаи невыполнения и  нарушения приказа будут наказываться..."
  Перечислялись  наказания – от карцера до этапа в Маутхаузен. Переводчик продолжал:  "Контроль за выполнением приказа возлагается на мастеров, блокфюреров,  полицаев внутренней охраны, капо и лиц, облеченных доверием  администрации..."
  Это  значит – на "стукачей", подумал Мишка, они за лишнюю миску баланды и  мать родную продадут, так говорил дядя Жора.
  И  тут Мишку прямо обожгла догадка: так вот почему вчера Тестер спрашивал о  птицах! У каждой птицы свой голос, а у человека – свой язык.
  –  За минувшее время, – уже без бумажки заливался  переводчик, – вы все имели возможность изучить немецкий. И должны знать один  язык – государства, которому отныне принадлежите! На нем будет говорить весь  мир!
  Мишка  исподтишка смотрел на соседей слева и справа. Бескровные, с запавшими  глазницами, равнодушные и вроде непроницаемые лица людей, которых уже ничем не  удивишь, не унизишь. Ко всему привыкли белорусы, русские, украинцы – все, у  кого на груди голубой ромб с буквами ОСТ   под номером.
  Он  опустил глаза. Вспомнил, как мама читала ему сказки Пушкина и другие стихи, она  много знала наизусть. Его поражало, как это обычные слова вызывают мурашки на  коже, и даже кажется, ты сам сочинил, а кто-то записал. Когда мама читала  стихи, Мишка почему-то видел наяву еще не разбитые бомбами двухэтажки Красного  Сулина, живого деда Тимофея, подсолнухи на огородах, где играли в войну,  и фигуру высокого военного, вот только лицо  отца все время расплывалось...
  Он  вошел в теплицу подавленный, хмурый, униженный. Тестер подошел и неловко, будто  смущаясь, погладил по голове.
  –  Вот видишь... Бог лишил злых людей разума. Ты  будь осторожен, Михаэль, мне не хочется терять хорошего помощника.
  Он  увлек Мишку в глубину теплицы, подвел к ящику, на котором лежал хлеб и два  крупных помидора. Подтолкнул легонько: садись, ешь. Сам устроился напротив и  продолжал:
  –  Нет, нельзя забыть родной язык. Но знать  другой тоже неплохо, поверь мне. Я же говорю с тобой на русском. Не очень  правильно, но с твоей помощью буду знать лучше...
  Мишка  жевал, слушал, думал и успокаивался. Потом спросил неожиданно:
  –  Герр Тестер, а у немцев тоже есть стихи?
  –  Стихи? – удивился мастер. – Ну конечно! У  немцев есть великие поэты Гёте, Шиллер, Гейне... Правда, я в этом ничего не  смыслю, но в школе изучал когда-то.
  –  А вы не можете прочитать какое-нибудь  стихотворение на немецком? – тихо спросил Мишка. – Любое.
  Тестер  наморщил лоб, потер его ладонью, огорченно вздохнул.
  –  Нет, Михаэль. Мы больше имели дело с похабными  солдатскими песенками. Но я посмотрю у дочки в книгах...
  На  том и расстались. Вечером Мишка прибежал в котельную.
  –  Гутен абенд, геноссе Митяеф1!   – весело встретил его матрос. – Чего нос  повесил, как парус без ветра? Не горюй! Радоваться надо этому  приказу, браток! Немчура теперь и слова  русского боится, понял? Допекло их, значит. Чует моя душа, где-то им снова  пришлось кингстоны открывать – и к крабам на корм! Что-то вроде нового  Сталинграда, не иначе.
  Он  закурил из принесенной Мишкой пачки, подумал и достал еще сигарету.
  –  Кури уж в открытую, все равно смалишь. Жить открыто надо, нараспашку.
  Но  Мишке все-таки неловко было закуривать при дяде Жоре. Он спрятал сигарету.
  –  Дядь Жор, а ты стихи какие-нибудь знаешь?
  –  Ну а как же! Слышал такое:
 
  Раскинулось море  широко,
  И волны бушуют вдали…
  Товарищ, мы едем  далеко,
  Подальше от нашей  земли.

  –  Так это же песня, – разочарованно протянул Мишка.
  –  Правильно, песня. Но ее-то, поди, не из угля, не из камней, а из слов  составляют. Потому думаю, что песня, что стихи – одинаково. Лишь бы душевные  были. Чтоб работали!
  –  Как это, работали? – удивился Мишка,
  –  А вот так. Помню, был у нас в деревне  председатель колхоза. Непутевый и трепливый
  ____________________________________
1Добрый вечер,  товарищ Митяев! /нем./

мужичонка. Антипов.  Наобещает людям с три короба, а делов – фиг с маком. Уж и ругали его, и стыдили  всем миром, все без толку. Так вот...
  Матрос  заулыбался, вспомнил, видно, что-то веселое.
  –  И был у нас в деревне парнишка один, гармонист  Федька.  Лихо, стервец, частушки сочинял.  Ну как встругнет, как выдаст под гармонь! И где только слова находил? Написал  Федька частушку про Антипова, спел возле клуба, а потом вся деревня и  подхватила. Так председатель наш сбежал! От позора сбежал, понимаешь? Вот как  слово работает!
  –  Интересно, – протянул Мишка. – А какую он частушку сочинил? Забыл?
  –  Да ты что! Частушки, брат, легко запоминаются.
  Матрос  закинул ногу за ногу, пошевелил пальцами, будто перебирал лады невидимой  гармошки, и потешным голосом негромко пропел:

  Вы не слушайте,  девчата,
  Басенки Антипова.
  Язык мелет без  костей,–
  Председатель липовый!

  Мишка засмеялся. Действительно, здорово! А  дядя Жора, разохотившись, задорно спросил:
  –  Еще хочешь?
  –  Хочу.
  –  Ну слушай. Это когда в экипаже служил, у  водолазов позаимствовал. Потешная.
  Он  сделал серьезное лицо, опять пошевелил пальцами – что тебе гармонист!
  Как-то раз водолаз
  Утопающую спас,
  А когда на ней  женился,
  Сам пошел и утопился.
  Теперь  рассмеялся матрос.
  –  Вот они, стихи, понял? Всего ничего сказано, а  про целую жизнь думать можно... Содержательно.
  В  барак Мишка вернулся задумчивым и возбужденным одновременно. Вот ведь как  просто! Несколько слов...  и про целую  жизнь думать можно.
  Он  нащупал под матрасом миску с баландой. Василек постарался, припрятал. Верный  кореш, как говорит кочегар. Поводил ложкой, стараясь зацепить кусочки брюквы и  капусты,  и в такт движениям руки приговаривал  тихонько: "Баландушка-баланда... Баландушка-баланда..." И тут будто  кто-то шепнул ему на ухо: "Морква и капуста...". Мишка прислушался.  Повторил шепотом:
 
  Баландушка-баланда,
  Морква и капуста…

  Слова  возникли сами по себе. Он их и не выговаривал, а они легко и упруго двигались и  словно поджидали чего-то. Других слов. Недостающих.
  Мишка  опустил ложку, закрыл глаза. Но и в темноте он видел слова!  И слышал их, хотя не раскрывал рта!  И еще он видел шевелящиеся пальцы матроса,  слышал его потешный голос. Частушка... Люди запели, а председатель сбежал... Но  что-то настойчиво отвлекало Мишкино воображение от опозорившегося председателя.  Вдруг вспомнил, как летом, до войны, ловил он бабочку на берегу Кундрючки.  Большая красивая бабочка, "королек" называется. Складывал ладошки  "домиком" и тянул осторожно к цветку, на котором она сидела, сложив  трепещущие крылья, но в последний момент нежно и плавно выскальзывала из-под  крыши "домика", и Мишка провожал ее легкий полет восхищенным взглядом.  Но потом повезло – бабочка забилась в ладошках. Ему сразу стало жалко, он  поднял руки и подбросил ее вверх... И оттуда, с Кундрючки, от склоненной над  водой ивы, будто кто-то звонко и насмешливо пропел:
  
  Сколько брюквы ни  поешь,
  А у пузе пусто!

  Мишку  бросило в жар. Да ведь это частушка! Он обхватил голову руками, закрыл уши, но  она все равно звучала. Откуда она взялась? Кто нашептал такие слова?
  Он  спрыгнул с нар, хотелось немедленно бежать в котельную, пусть дядя Жора  скажет... Но уже давно был отбой. Файрамт. Поймают полицаи – карцера не миновать. Только  разве можно сейчас спать? Мишка улыбался, подражая кочегару, шевелил пальцами и  разводил руками, растягивая меха воображаемой гармошки, и с потешными ужимками  матроса мысленно пропел:
  
  Баландушка-баланда,
  Морква и капуста.
  Сколько брюквы ни  поешь,
  А у пузе пусто!

  Эх,  мамы нет! Мишку распирало от желания кричать. Он пробрался в угол, залез на  нары и тихо толкнул Василька. По лагерной привычке тот мгновенно открыл глаза.
  –  Вась, а, Вась, – зашептал Мишка. – Я частушку  сочинил!
  –  Якую ишо частушку? – недоуменно и недовольно  пробурчал Василек, десятилетний белорус из-под Гомеля.
  –  Песенка такая. Короткая. Под гармошку поют  такие.
  –  Дак гармошки няма, – простодушно возразил  Василек, но сел. –   И спявать ня можна,  капо ня спить.
  –  Чудак ты, Васька! Я же сочинил, придумал,  понимаешь? Только что! Вот тут! – Мишка постучал себя по лбу.
  –  Ну ладна, – смилостивился белорус. – Давай!
  Мишка,  глотая от волнения слюну и задыхаясь, прошептал Васильку частушку. Тот зевнул  и, укладываясь снова спать, без всякого восторга сказал:
  –  Гето и без тибе знаю, шо пусто. Ты сочини,  гето, шоб харчи были...
  Смущенный  и раздасадованный Мишка вернулся на свое место, свернулся калачиком, но долго  еще не мог уснуть, шептал про себя так складно придуманные слова.
  ...Снилась  Мишке Митяеву тихая ленивая Кундрючка с пологим берегом и старой ивой на  излучине, а повыше, на лугу, петляла пыльная теплая тропинка, по которой бегали  они купаться, и по обе стороны ее стояли высокие, по пояс, ромашки и маки. Над  ними легко и плавно скользили разноцветные бабочки, много бабочек, а на  крылышках у них вместо разводов и пятен были написаны какие-то слова. Мишка шел  по тропинке, вытянув ладони, и бабочки сами садились на руки, помахивая  крылышками, и снова улетали в синеву...
  Он  спал и счастливо улыбался.

Категория: Проза (23.05.2013)
Просмотров: 777
Всего комментариев: 0
avatar
Поиск
Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Владимир Калиниченко © 2018