Понедельник, 10.12.2018, 18:27
Спускаясь с заоблачных высей
в приземистое бытиё,
хранил неразменные мысли
и красное имя своё.

Владимир
Калиниченко
Главная Регистрация Вход


ГЛАДИАТОРЫ

 В оскресные  дни в лагере были самыми мучительными,  хотя и нерабочими. По программе, разработанной начальником центра по воспитанию Отто Гриммом, гауптшарфюреры проводили занятия  в группах. Пацанов загоняли в пустые бараки под неусыпное око дежурных  блокфюреров и полицаев внутренней охраны и долго втолковывали, кто такой Адольф  Гитлер и почему Великая Германия имеет право на мировое господство, как  заслужить доверие господ нового порядка и что в будущем ожидает самых  старательных. Можно было подохнуть от скуки на этих "занятиях", но  попробуй кто-нибудь только зевнуть!
  Потом  всех выводили на аппельплац, выстраивали – затылок в затылок с шапками в  полусогнутой руке, а там уже за столиком с бутылками сидел в кресле  штандартенфюрер Генрих Гримм, так похожий в эсэсовском мундире на своих  угрюмых, скучающих черных догов. Лагерные музыканты играли неизменные  "Сказки Венского леса", потом рапортфюрер по микрофону зачитывал  список провинившихся за неделю,  и  господин комендант ровным голосом назначал меру наказания: карцер...  "козлы"... перевод на особо тяжелые работы... этап в базовый лагерь  Маутхаузен... Это было продолжением воспитательной программы.
  И  хотя Мишке Митяеву, номеру 9340, вроде опасаться нечего, но все равно каждый  раз сердце тоскливо сжималось и пряталось куда-то в низ живота. Нельзя к такому  привыкнуть.
  С  памятного разговора в теплице мастер Тестер продолжал оставлять на столе еду и  сигареты – когда полпачки, когда и побольше. Мама теперь всерьез называла Мишку  кормильцем, а кочегар смущенно басил:
  –  Получается, браток, ты у меня заместо  старшины... Вот только наркомовскую норму зажимаешь...
  После  обязательной порки "на козлах" провинившихся – в назидание и  устрашение – пацаны мчались в бараки. В это время уже подвозили бидоны с  баландой. А воскресная похлебка отличалась тем, что заправляли ее костной  рыбной мукой и выжимками казеина. Не успеешь съесть теплой, она, застывая,  превращается в тягучую резину, к зубам приклеивается – не оторвешь.
  Но  на этом воскресные "развлечения" не заканчивались. Начинал обход  бараков унтершарфюрер Фриц Финкельбот, больше известный лагерю под кличкой  Люпус.   Говорили, когда-то, до  вступления в СС, он преподавал латынь в гимназии. С тех пор и осталась привычка  к месту и не к месту пересыпать речь латинскими фразами. Рыжий и рыхлый, весь  усеянный крупными веснушками, с мутными и вечно пьяными глазами, начальник  продовольственного склада кухни для заключенных каждое воскресенье – педантично и с видимым  удовольствием – разыгрывал сценки  придуманной им комедии "бой гладиаторов". Может, в такие минуты он  видел себя Цезарем, Нероном или еще каким-то знаменитым императором. Свора  изнывающих от безделья шарфюреров и полицаев валила за ним с гоготом, ожидая  начала представления и неизменной выпивки в конце его. Люпус входил в очередной  барак, останавливался, широко раскорячив ноги, медленно ворочал квадратной  головой, утопающей в трехслойном подбородке, и показывал пухлой рукой:
  –  Ты и ты – на выход! Быстро! – и, по-овечьи  тонко заблеяв, что означало смех, добавлял:
  –  Беллюм омниум контра омнес [1]!
  Две  очередные жертвы присоединялись к другим, отобранным на роли  "гладиаторов". Были тут бельгийцы, поляки, русские, французы, чехи,  югославы… Набиралось до двухсот. Больше просто не помещалось на площадке перед  продовольственным складом.
  Опираясь  на плечи услужливых полицаев,  "император  Люпус" взбирался на ящик и держал   речь. Пацаны хмуро смотрели в землю. Каждое слово давно всем было  известно, почти каждый из них в какое-то воскресенье уже участвовал в  "комедии". Суть ее была проста, как незамысловатые извилины в мозгу  бывшего преподавателя латыни. Пацанов разбивали на две группы, на землю летели  буханки хлеба, а дальше – аудентес фортуна юват [2]!   Словом, бей, дави, хватай!
  Но  до начала всеобщей свалки хефтлинги должны были пройти мимо стоящего на ящике  Люпуса колонной по десять в ряду и, подняв правую руку, громко кричать:
  –  Моритури салютант, Цезарь [3]!
  Пока  "император" усаживался на трибуне из ящиков, а полицаи разбирали  буханки хлеба, чтобы швырять по его команде, в каждой сотне  "гладиаторов" быстро происходили, если и заметные, то вполне  оправданные перемещения. В блоках были свои вожаки, ребята постарше и  поопытней, они-то и распределяли обязанности участников свалки.
  Поляк  Збышек, проходя по рядам, пояснял:
  –  На раны Иисуса! Сегодня наша очередь валяться  на земле. Берегите головы и орите погромче! Не жалейте глоток!
  Француз  Шарль скороговоркой монотонно повторял:
  –  Расковыряйте нос! Стукните легонько, черт  побери! Размажьте красную юшку от уха до уха!
  Чех  Иржик рассудителен и деловит:
  –  Хватайте за воротники, хорошенько трясите!
  Югослав  Мирчо опасался за новеньких:
  –  Сбор за шестым блоком, не забыли? Дело простое  – бегать вокруг кучи. Туда-сюда, потом наоборот.
  У  русских свой разговор. Киевлянин Борис стоит на месте, от него расходится  волнами:
  –  Не заводиться! Подкатываемся под поляков. Хлеб  не давите. Ногами не дрыгайте...
  И  вот – команда. Первые десять буханок летят на землю, потом еще и еще, и  начинается злая, как видится унтершарфюреру, потасовка. Побоище. Но залитые  шнапсом глаза выхватывают только орущих, визжащих, рычащих полосатых дьяволят,  которые душат друг друга. Мелькают руки, ноги. Клубок шевелится и стонет,  извивается. Вот те, кто захватил добычу, стайками исчезают за бараками, кто-то  валяется и стонет, корчась от боли. Ковыляют и скулят перепачканные кровью неудачники.
  Люпус  встает. "Император" доволен. Спектакль удался на славу. Остается  последняя фраза, и он произносит ее:
  –  Вэ виктис [4]!
  Широким  жестом приглашает шарфюреров и полицаев в склад. Открыт бачок со спиртом, можно  отдохнуть.
  А  за шестым блоком, в пустом бараке собираются Збышек, Шарль, Иржик, Мирчо,  Борис, Макс, Питер... Выставляется вокруг блока "атас", чуткая и  зоркая охрана, а внутри – за столом в разгаре долгожданная и приятная работа:  заточенным полотном ножовки режут хлеб на порции.
  Борис  потирает распухший нос и говорит Збышеку:
  –  Ну, холера, и врезал ты мне, ясновельможный  пан! Забыл уговор, что ли?
  Поляк  лукаво закатывает глаза:
  –  Пан Боря прошлый раз мне чуть уши не оторвал…  Матка-боска, так болели!
  Все  улыбаются. И только невозмутимый и сосредоточенный Иржик занимается подсчетами:
  –  Так... Французам восемнадцать, югославам  девятнадцать, полякам тридцать две, русским сорок три...
  Аккуратные  одинаковые порции хлеба бережно и быстро укладываются в мешочки, и вожаки по  одному выскальзывают из барака, – "гладиаторы" ждут, глотая слюну.
  Мишка  приходил после этого в котельную, рассказывал, как в очередной раз обвели  вокруг пальца пьяного Люпуса. Матрос молча вздыхал, только его темные кулаки  беспокойно шевелились на коленях, и синие глаза становились почти черными....
  В  одно из июньских воскресений кочегар был как-то непривычно напряжен и озабочен.  Закрыв за Мишкой дверь, постоял, прислушиваясь, бесшумно спустился вниз.  Закурил.
  –  Слушай, Мишка, время по лагерным меркам прошло  немалое. Как считаешь, можно доверять Тестеру? Тут не в жратве дело, бери  серьезней. Да и тебя напрямую касаемо, как ни крути.
  –  Как это? – не понял Мишка,
  –  Ну не тебя. Алевтины Митрофановны.
  И  опять Мишка сразу и не понял, давно уже так маму никто не называл.
  –  А что случилось? – всполошился он. – Что с  мамой?
  –  Да пока ничего, корешок. Просто уйти надо ей  из лаборатории. Долго объяснять. Но придется поговорить с Тестером. Он точно не  наци. И мужик оборотистый, у эсэс в авторитете. Ему такое провернуть сподручно.
  –  Да что провернуть? – недоумевал Мишка.
  –  Матери твоей, Алевтине Митрофановне, сменить  работу надо. И лучше, если куда за зону. В прислуги там. Берут же других... Как  ты считаешь, поможет?
  –  Я Тестеру верю, – сразу сказал Мишка. – Он не  фашист.
  –  Оно и главное, браток. Нынче не фашист – уже  хороший человек... А Люпуса из головы выбрось. Гладиаторы серьезные мужики  были. Вот кончится война, пойдешь в школу, много чего хорошего узнаешь. И про  Спартака учить будешь по истории. Он такое восстание поднял – до сих пор  помнят!
  Матрос  неожиданно обнял Мишку за плечи, осторожно стиснул.
  –  Растешь, корешок. Куришь уже небось?
  –  Да-а, – растерялся Мишка. Врать дяде Жоре –  это просто невозможно. – Немножко совсем. Чтоб не сосало.
  –  Ну-ну, – без осуждения сказал кочегар. – Какой  с вас, чертей полосатых, спрос? Вам бы макароны по-флотски хоть разок в  месяц... Знатная еда! А так что ж... на дыму растете.
  И  уже строго предупредил:
  –  Только матери – ни слова. Считай, приказ  получил. Да в карманах ничего лишнего не носи. На мелочи засыплешься – весь  кильватер можешь сломать. А это... Все понял? Ну, дуй!
  Мишка  осторожно – уже пробили отбой, и не дай бог попасться на глаза капо – пробрался  в барак. Залез на нары, подкатился под теплый бок, улегся  "свечечкой", полусогнув ноги и прижавшись к маме спиной,
  –  Мам, я чего узнал, – прошептал, – спросить хочу.
  –  Чего тебе?
  –  Кто такой Спартак?
  –  Спартак... Это в Риме был знаменитый гладиатор. Возглавил восстание рабов. Это  очень давно было. И знаешь, он был болгарином. Тоже славянская нация, у них  язык на наш похож. Он сильным был и очень смелым. Никто не мог победить  Спартака в открытом бою. Вот вырастешь, мой маленький, прочитаешь о нем  замечательную книжку...
  Но  Мишка уже засыпал, и только последняя и очень важная для него мысль долго еще  не угасала:  "Вот бы стать  Спартаком!

____________________________
  1 Война всех против всех (лат.).
  2 Смелым судьба помогает (лат.).
  3 Идущие  на смерть приветствуют Цезаря (лат.).
  4 Горе побежденным (лат.).

Категория: Проза (23.05.2013)
Просмотров: 707
Всего комментариев: 0
avatar
Поиск
Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Владимир Калиниченко © 2018