Вторник, 16.10.2018, 16:37
Спускаясь с заоблачных высей
в приземистое бытиё,
хранил неразменные мысли
и красное имя своё.

Владимир
Калиниченко
Главная Регистрация Вход


МИРОВОЙ СОН

Блокфюрер  Гюнтер перестарался. Вызванный из ревира врач, француз Жак Льобер, тоже заключенный, пощупал у Мишки пульс, посмотрел на кровавые лохмотья на спине и перевел взгляд на  Инженера-Бантика.
  –  Он не жилец, – сказал по-немецки француз. –  Таких можно отправлять в морг, а не в лазарет.
  Конская  Голова спокойно и деловито вытирал потное лицо. Переводчик равнодушно пожал  плечами – первый раз, что ли? И только Инженер-Бантик проявил что-то вроде  сожаления.
  –  Он мне нужен живой. Делайте, что необходимо –  процедуры, препараты, питание... Я распоряжусь.
  Врач  с сомнением покачал головой.
  –  Об этом следовало подумать раньше. Это не  всякий взрослый выдерживает...
  –  Повторяю, номер 9340 должен жить! –  нетерпеливо перебил герр инженер. – Это моя собственность. Такие пальчики стоят  затрат. А вот скотина перестаралась...

  Он  подошел к блокфюреру, поднялся на цыпочки и неожиданно влепил хлесткую  пощечину. Конская Голова мотнул головой и замер по стойке "смирно".
  Мишку  унесли в ревир. Инженер-Бантик подошел к зарешеченному окну караулки карцера,  побарабанил маленькими короткими пальцами по стеклу и сказал, обращаясь к  переводчику:
  –  Кто вас поймет, русских... Дикая нация... Он  же явно покрывал кого-то, не мог же в самом деле жевать табак... Но какое  самообладание! Фанатизм варваров...
  Он  резко повернулся и снова подошел к блокфюреру.
  –  Слушай, неудачный сын не очень умной матери,  если этот мальчишка не выживет, твоя судьба не стоит и пфеннига! Почти год  искал такие пальцы, а ты его искалечил. Не станет номера 9340 – пойдешь на  Восточный фронт. Ты меня знаешь!
  –  Так точно, герр инженер!
  Утром  в лазарете все ахнули, когда в кабинет врача – закуток, отгороженный в коридоре  фанерой, – бочком, даже стеснительно протиснулся блокфюрер Гюнтер и  поинтересовался состоянием номера 9340. Врач, не глядя на Конскую Голову,  ответил, что у мальчика шок, и неизвестно, когда он из него выйдет, если выйдет  вообще. Блокфюрер понуро потоптался, достал из карманов шинели бутылку молока,  три яйца и буханку хлеба не лагерной выпечки.    Глаз он не поднимал и переминался с ноги на ногу.
  –  Доктор, надо постараться...  Иначе...
  Он  махнул рукой, и его лошадиное лицо скривилось от жалости к самому себе.
  Врач  припомнил пощечину, слова Инженера-Бантика. Глупо было бы не воспользоваться  обстоятельствами.
  –  Значит, так, господин блокфюрер. В ваших  интересах освободить от работы... ну, скажем, дней на десять... мать этого  мальчика. Лучшей сиделки не придумать. Дальше. Через день хотя бы – бутылка  молока, яйца и хлеб – такой же. А мы приложим все усилия, постараемся выполнить  указание господина инженера и ваше пожелание.
  Но  еще до прихода Конской Головы в ревире побывал сумрачный кочегар. Он даже  показался меньше ростом, будто нес на плечах непомерный груз. В лазарете его  хорошо знали, и санитары по возможности подкармливали "русского матроса".  А с врачом Жаком Льобером, который сносно говорил по-русски, кочегар был в  приятельских отношениях. Потому Жак подробно рассказал обо всем, что увидел и  услышал в караульном помещении карцера.
  –  Сильно покалечили? – спросил матрос угрюмо.
  –  Что тебе сказать? Будь это в других  условиях,.. Во всяком случае не можем вывести из шока...
  –  Значит, говоришь, Конская Голова?
  Больше  матрос не сказал ни слова. Достал лимон, показавшийся райским яблочком в его  огромной руке, разжав ладонь, молча положил на стол. У Жака Льобера даже глаза  повлажнели, – он-то лучше других понимал цену "райскому яблочку" в  лагере, где порой и миска баланды стоила жизни, и еще он почувствовал, как  велика привязанность гиганта к малышу.
  Санитары  провели кочегара к Мишке. Тот лежал на животе, неудобно и беспомощно повернув  голову набок, как птенец, выпавший  из гнезда на землю.  Матрос присел на корточки и осторожно погладил коротко стриженную голову Мишки.
  –  Спасибо тебе, корешок! Собирай силенки,  выкарабкивайся! Нельзя тебе помирать, Мишка...
  Он  поднялся и ушел, ни на кого не глядя, суровый и сосредоточенный, и походка у  него была, как на палубе боевого эсминца – никакой волной не смыть!
  А  Мишка все-таки открыл глаза. На четвертый день. Застонал от боли,  дернулся,  и тут же знакомые родные руки  метнулись к нему, он узнал их по запаху, и мамин голос – как во сне –  предупредил:
  –  Лежи, сыночек. Не двигайся, Мишук, тебе  нельзя. Теперь все будет хорошо, мой маленький...
  Потом  прибежал возбужденный, сияющий Жак Льобер.
  –  Мадам, примите мои поздравления! Хотел бы я  знать, из каких корней вырастают такие побеги?
  –  Ох, доктор... Теперь есть надежда?
  –  О-ля-ля! Как говорите  вы, русские, этот парень еще попляшет на  своей свадьбе! Но каков организм! Фантастика!
  А  мама одной рукой гладила Мишкины брови, щеки, а второй вытирала слезы на своем  лице и говорила, говорила:
  –  Кровиночка ты моя, косточка казацкая... Так  твой дедушка любил повторять:   "Косточка казацкая, силушка бурлацкая..." Ничего, все пройдет.  Теперь покушаем. Видишь, и молочко даже есть, и хлебушек...
  Мишка  жмурился от невыразимого счастья. Мама была рядом, и ее голос и руки были ему  нужны больше всех лекарств.
  Потом  в ревирный барак ворвался дядя Жора, – лагерный телеграф работал исправно. Он  прилег прямо на пол, чтобы заглянуть Мишке в глаза, и радостно загудел:
  –  Ну, Мишка, флотская душа, теперь – гора с  плеч! Мы еще пришвартуемся к родному пирсу!
  Мишка  улыбался и плакал одновременно, смотрел на кочегара и чувствовал, что-то в нем  менялось, он только не мог назвать никаким словом, но понимал: раз матрос  живой, значит, выдержал, не выдал в беспамятной боли. И он улыбался и плакал, и  было ему хорошо, как никогда, хотя и больно. И дядя Жора тоже улыбался и  подмигивал хитрыми глазами, и засовывал под матрас сухари. Потом он  посерьезнел, наклонился к самому уху и тихо прошептал:
  –  Задраить иллюминаторы, Мишка. Спать, значит.  Чем больше, тем лучше. А сниться тебе будет мировой сон, браток. Не поганит  больше землю Конская Голова. Испарился блокфюрер. Третий день ищут. Видно,  штормом смыло гада за борт! Так-то, корешок мой дорогой! Спи.
  И  Мишка удивительно быстро заснул, и видел действительно мировой, сон: волна  подхватывает Гюнтера, блокфюрер нелепо машет короткими ногами, а головы у него  уже нет, просто плывет облако, похожее на конскую голову, и тает под ветром...
  Блокфюрера  Гюнтера зачислили в дезертиры, сбежавшим от страха перед Восточным фронтом. Об  этом говорил весь лагерь.
  А  в надежном тайнике в котельной вместе с пачками листьев табака лежал теперь  гюнтеровский "парабеллум" с двумя обоймами.
  Правда,  этого Мишка в своем мировом сне увидеть не мог.

Категория: Проза (23.05.2013)
Просмотров: 655
Всего комментариев: 0
avatar
Поиск
Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Владимир Калиниченко © 2018