Понедельник, 10.12.2018, 17:34
Спускаясь с заоблачных высей
в приземистое бытиё,
хранил неразменные мысли
и красное имя своё.

Владимир
Калиниченко
Главная Регистрация Вход


OST № 9340

ПЕРВАЯ БОМБЕЖКА
 

Памяти моих сверстников
и товарищей по несчастью,
бывших малолетних узников
фашистских концлагерей

Для  Мишки Митяева война началась первого сентября 1941 года. Нет, о начале ее он и  мальчишки красносулинских  "двухэтажек"  узнали, как все – 22 июня. Но восприняли известие со спокойствием и оптимизмом  семилетних философов третьего советского поколения: ну война, ну и что? Это  даже хорошо, что фашисты напали первыми, теперь наши их в два счета  расколошматят! Это вам не Испания. "Броня крепка, и танки наши быстры, и  наши люди мужества полны..." Во всех дворах пели.

  Они  каждый день играли в войну, и самой главной заботой было разделиться на  "своих" и "фрицев", никто не соглашался добровольно, ясное  дело, приходилось полагаться на считалку: повезет – не повезет,  "энеки-бенеки ели вареники..." И даже когда в середине августа в  госпиталь, где работала и Мишкина мама, стали поступать раненые, мальчишки все  еще не понимали, что идет совсем другая война. Они ползали по огородам,  прятались за деревянным мусорным ящиком во дворе и, выставив  палку-"ружье", звонко и радостно кричали:
  –  Бах! Ба-бах! Петька, вылазь, я тебя убил!
  –  Не-а, – невозмутимо тянул Петька, – я пальнул раньше.
  Госпиталь  находился в полукилометре от двухэтажных домов, где они жили, и их мамы,  работающие нянечками, санитарками, медсестрами, несмотря на казарменное  положение, исхитрялись выкраивать двадцать-тридцать минут, чтобы прибежать и  накормить детей. Потом снова убегали к ранбольным.
  Накануне  первого сентября Мишкина мама задержалась чуть дольше обычного. Нагладила  рубашку и брюки, достала из комода командирскую полевую сумку, предмет особой  гордости и долгожданной радости, – отец, приехав в отпуск в конце мая, оставил  для Мишки-ученика. Там уже были уложены тетради, букварь, пенал с ручкой и  карандашами и "невыливайка" в специальном мешочке вроде кисета.
  –  Завидую тебе, Мишук, – сказала мама. – Знаешь, я до сих пор помню свой первый  школьный урок... А ведь двадцать лет прошло! Подумать только... Ну ладно, сын,  ты уж извини, что так... Завтрак на подоконнике. Утром соберетесь у подъезда  Кособродова. Все вместе и пойдете в школу, а мы из окон на вас поглядим...
  Мама  поцеловала Мишку и заторопилась. Она работала в госпитальной аптеке провизором,  и Мишка этим сильно гордился: для него звучало "ревизор", а кто ж не  знает, что ревизор над всеми главный? Наверное, поэтому мама должна была  находиться в госпитале круглые сутки. Операции теперь делали с утра до ночи и с  ночи до утра – так говорили  взрослые. Раненых было много, и они все прибывали.
  Мишка  уже привык спать один и ничего не бояться. Да и разве может пугаться темноты  сын командира Красной Армии? Ему семь лет, он читает даже газеты, умеет считать  и знает, как по часам определять время, запросто может прыгнуть на землю с  мусорного ящика во дворе, а это все равно что с парашютом –  ого-го как высоко! К половине девятого  мальчишки уже собрались у подъезда деда Тимофея. Кособродов воевал еще в первую  империалистическую, имел "полного Георгия", а в коннице Буденного был  награжден именным оружием и орденом Красного Знамени. Соседи говорили, что он  "казак чистых кровей", но в этом ребята не очень-то еще  разбирались.  Для них он и так был главным  судьей всех пацанячьих споров и ссор, а в эти первые месяцы войны – и главным  смотрителем опустевших квартир: кормил, лечил синяки и шишки, укладывал спать,  будил по утрам. Днем же, выходя на крыльцо покурить неизменную трубку,  прикладывал к глазам руку козырьком и говорил вроде самому себе:
  –  Ты гляди! Левый фланг вклинился в оборону противника... Пора и в штыковую...
  Ребятня  вскакивала, не доставая головенками до шляпок чахлых городских подсолнухов,  кричала "Ура-а-а!", а дед Тимофей кивал седой головой и ногтем  разглаживал усы.
  –  Толково! Ей-богу, толково, казачишки!
  Кособродов  вышел, и мальчишки притихли. В полной парадной форме видели его впервые – с  орденом на красном банте, с Георгиевскими крестами и значком ворошиловского  стрелка. Он расправил под ремнем складки гимнастерки, улыбнулся.
  –  Штой-то оробели, казаки. Праздник ноне для  всех. А для меня, может,  и надвое. Эхма,  цельное отделение внучат у бездетного Тимохи.   Становись по двое в ряду, строем пойдем. И песню петь будем. "По  долинам и по взгорьям". Так полагаю, все помнить должны.
  –  Знаем, знаем! В садике пели.
  –  Значит, не одним баловством занимались.  Хорошо. Как со двору выйдем, остановимся, а потом первый шаг с левой ноги,  запоминайте. Да не поспешайте, поспеем. Я запевать буду, а как рукой махну,  чтоб все враз на повтор подхватили, ясно? Так чтоб дружно и звонко. Пущай  глядят, какие казаки растут!
  Вот  так строем, с песней, девять без пяти минут первоклассников во главе с дедом  Тимофеем прошагали мимо госпиталя, из окон которого махали руками мамы. Они  помахали в ответ и запылили к переезду, сгрудившись теперь вокруг Кособродова.  Путь был недальний, может, с километр.
  В  это время низко, почти прижимаясь к земле, пролетели шесть самолетов с красными  звездами на плоскостях. Мальчишки хорошо знали их по кинохронике, все называли  "ишачками". Самолеты шли вдоль полотна железной дороги.
  Они  закричали и захлопали, торжествуя:
  –  Наши! На-а-ши!
  Тут  два самолета отделились от группы, развернулись и, быстро увеличиваясь в  размерах, пошли прямо на них. Были видны даже смеющиеся лица летчиков.  Мальчишки еще кричали и прыгали от восторга, а вокруг них почему-то заплясали  пыльные фонтанчики,  и ребята  падали,  и дед Тимофей запоздало толкал  уцелевших негнущейся рукой, потом и сам упал.
  Самолеты  скрылись. Кособродов пытался приподняться, но так и не смог, а пыль вокруг него  становилась влажной и темнокоричневой.
  –  Фашисты где-то наш эрадром захватили, – прохрипел дед. Он покрутил головой,  посмотрел на троих, подбежавших к нему. Остальные лежали не шевелясь.
  –  Хлопчики, тикайте до госпиталя. Там бомбоубежище... И чтоб санитаров сюда...  Если поспеют...
  А  от госпиталя уже бежали люди – в белых халатах и в военной форме. Трое  мальчишек замерли на месте, не понимая еще, что произошло, да и что они могли  понять? Их окружила толпа. Кто-то громко и пронзительно закричал, и с этого  момента в Мишке будто щелкнули выключателем – он перестал слышать. Санитары  укладывали на носилки Кособродова и Мишкиных товарищей. Мама обхватила его,  прижала к себе, а сама вся дрожала. Потом они пошли вместе со всеми, а он  оборачивался и смотрел, как несут деда Тимофея, как его рука, свесившись,  качается у самой земли, и с пальцев капает темная, почти черная, кровь.
  Мама  отвела Мишку домой. Уснул он или просто оцепенел от навалившегося только теперь  страха, не помнил. Очнулся и пришел в себя от ровного мощного гула. Казалось,  дрожат и гудят стены, дом, земля и само небо. Мишка выскочил во двор. А неба  вроде и не стало – всюду, сколько можно охватить взглядом, мелькали силуэты  самолетов. "Юнкерсы" и "Хейнкели”, потом он научится безошибочно  определять их, волна за волной пролетали над городком.
  –  Ростов и Грозный пошли крушить, гады, –  раздался за спиной голос соседа, одноногого дяди Коли. – Вот-вот и за нас  примутся, нефть-то по этим рельсам бежит к фронту...
  Словно  подтверждая его слова, неподалеку за станцией ухнуло и грохнуло так, что  задрожали и затенькали все стекла в окнах. Потом еще и еще – грозно, тяжело,  неумолимо.
  –  Эй, люди, – закричал дядя Коля, имевший опыт  по финской войне, – давай все в бомбоубежище! Сейчас сюда начнет сыпать фугасные!
  Его  крик подстегнул Мишку – он бросился к госпиталю. А там уже творилось что-то  невообразимое. Нянечки и санитарки сносили тяжелораненых по лестницам. Стуча  костылями, подпрыгивая, спускались те, кто мог передвигаться сам. Мишка  заметался по этажам, натыкаясь на людей, заглядывая во все двери, словно щенок,  неуклюжий от беспомощности, испуганный. Выскочил во двор, припустил вокруг  здания госпиталя, но мамы нигде не было. Тогда Мишка остановился, закрыл глаза  и отчаянно закричал:"Ма-а-ма-а!”
  –  Я тут, Мишук, миленький, стой  на месте!  Жди меня, – отозвалась мама, и через минуту она стояла рядом. – Какой ты молодец, что  догадался прибежать. Ну-ка, давай в бомбоубежище, сейчас мы спрячемся...
  Но  там уже было забито, нянечки сидели у самого порога, опасливо поглядывая на  небо,
  –  Алевтина Митрофановна, идите в сад, там отрыты  щели. Здесь и яблоку негде упасть! – крикнули из глубины.
  Совсем  недалеко стали рваться бомбы. Но Мишка теперь не боялся. Мама была рядом, ее  теплая крепкая ладонь держала его руку, и он послушно бежал за ней в глубину  сада, где желтели неглубокие окопы. Они успели юркнуть куда-то вниз, где остро  пахло сырой глиной и травой, как вдруг земля приподнялась вместе с Мишкой...
  Потом  им рассказали, что во двор госпиталя попали две бомбы. Одна угодила прямо в  убежище и легко прошила бревенчатый настил, разорвавшись внутри. Погибли все.  Вторая рванула в саду, засыпав щели. Их откопали, когда кончилась бомбежка,  почти задохнувшихся и оглохших.


Категория: Проза (23.05.2013)
Просмотров: 792
Всего комментариев: 0
avatar
Поиск
Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Владимир Калиниченко © 2018