Понедельник, 10.12.2018, 18:09
Спускаясь с заоблачных высей
в приземистое бытиё,
хранил неразменные мысли
и красное имя своё.

Владимир
Калиниченко
Главная Регистрация Вход


С Ф У М А Т О

Повесть-гипотеза
 
Тончайшая светотень –
знаменитое леонардовское
сфумато...

Среди самых знаменитых землян в истории человеческой  цивилизации он занимает особую, скорее даже уникальную нишу. Его невозможно с  кем-то сравнивать, потому что все, чем на протяжении долгой жизни занимался  уроженец тосканского городка Винчи, отмечено гениальными озарениями, в  основании которых всегда лежало проницательное исследование Природы. Даже  сегодня, когда переосмыслены многие биологические и физические законы Земли,  разносторонность и фундаментальность знаний, научная провидческая интуиция да Винчи  потрясают воображение. А ведь мы прежде всего чтим его как одного из выдающихся  художников – и не только эпохи Высокого Возрождения. Творчество Леонардо стало  неотъемлемой частью общечеловеческой культуры. И еще – одной из тех тайн  искусства, которые веками волнуют и словно магнитом притягивают к себе интерес  исследователей и почитателей.
  Если собрать в одном помещении все книги и  монографии, статьи и эссе, посвященные только одному портрету кисти Леонардо  "Джоконде”, или "Моне Лизе”, получится библиотека – и весьма внушительная...

1

"...женщины  гор, одетые в грубые и бедные ткани, побеждают красотой тех, которые наряжены”.
 
Леонардо да Винчи             

Французы в таких случаях говорят: "Если это и неправда,       то хорошо придумано”.
  Впрочем, о вымысле не может  быть и речи. Когда имеешь дело с общеизвестными фактами, работаешь как  скульптор: отсекаешь лишнее – и только. Читаешь и думаешь, смотришь и  сопоставляешь, прислушиваясь к интуиции и здравому смыслу на первый взгляд  невероятного и случайного.
  В общем-то, нужно было  узнать о великом художнике и его эпохе по возможности столько, чтобы попытаться  ответить всего лишь на один вопрос. Кто изображен на портрете, известном всему  миру под названием "Джоконда”? Действительно ли это мона Лиза ди Антонио Мария  ди Нольдо Герардини, урожденная в Неаполе, третья жена флорентийского банкира и  купца Франческо дель Джокондо? Или другая неаполитанка, Констанция д’Авалос,  тоже позировавшая мастеру? А может, любовница капитана папской гвардии и  гонфалоньера Святой римской церкви Джулиано Медичи, вдовствующая Пачифика  Брандано, кстати, прозванная друзьями Джокондой (по-итальянски "играющая”).  Ведь и ее по заказу Джулиано, брата папы Льва I, писал Винчи...
  Уже более 500 лет  искусствоведы и любители пробуют найти разгадку, – ни один живописный портрет  на земном шаре не порождал столько вопросов, легенд и предположений.  Высказывались самые ортодоксальные мнения, продолжают выдвигаться невероятные  гипотезы. Одна из последних, расцениваемая как самое важное открытие в истории  искусства, принадлежит американской исследовательнице и художнице Лилиан Шварц.  Сопоставив в масштабе на дисплее компьютера поздний автопортрет Леонардо с  изображением "Моны Лизы” и совместив зрачки глаз, она получила вроде бы  зеркальное отражение одного и того же лица.
  Скандальной сенсацией на  Международной ярмарке современного искусства в Париже в 1993 году стало  "оригинальное прочтенне” загадочной улыбки на портрете, предложенное искусствоведом  из Канады Сюзан Жиру. Увеличив на ксероксе в десятки раз губы "Моны Лизы” и  развернув их на 90 градусов, она досмотрелась, что это... оголенный торс юноши,  повернутый к зрителю спиной. Даже, скажем, местом чуть пониже спины. И если  увеличивать это изображение до натуральной величины, то получится как раз  размер холста картины – 76,95 х 53,08 сантиметра – тютелька в тютельку...
  Ну что ж, можно вспомнить:  в апреле 1476 года комиссия ночной стражи флорентийской Синьории по анонимному  обвинению в содомском грехе с 17-летним Джакопо Сальтарелли арестовала и  заключила в барджеллу (что-то вроде нашего следственного изолятора) Вероккио и  Винчи. Правда, тайные доносители так и не объявились, художники были выпущены  на свободу и через два месяца полностью оправданы. Можно без колебаний  констатировать, что у Леонардо за всю жизнь не было любимой женщины. Верно и  то, что среди его учеников числился бездарный, но красивый и чувственный малый  Джакомо Капротис. Долгие годы считался любимцем Андреа Салаино, упомянутый даже  в завещании. Не расставался с учителем до последнего дня главный наследник  творческого архива и имущества юный Франческо Мельци... Но кто посмеет сказать,  что любить юношей, как своих сыновей, безнравственно и грешно? Тем более, что  семьи и детей Бог и судьба не даровали.
  Зная страсть Винчи,  великого изобретателя эпохи Возрождения, ко всякого рода механическим и  оптическим опытам, многих тянет обязательно в двусмысленную тайну и  закодированный – с особым подтекстом – секрет. Отдавая должное изящному эксперименту  Лилиан Шварц и "голубому” романтизму Сюзан Жиру, подумаем: создавая "Джоконду”,  мог ли Винчи даже в самых смелых прогнозах предположить компьютерный и  сексопатологический "раскрой” своего творчества? И, даже если предвидел  подобное, могла ли такая личность опуститься до простого розыгрыша? Не та  интрига и не тот масштаб.
  Электронная экспертиза  "Автопортрета” и "Моны Лизы”, показавшая определенную тождественность черт  лица, только укрепила мою веру в правомочность пока еще смутных догадок и  умозаключений, природа которых жизненней любых оригинальных, но механических  доказательств.
  Есть и еще очень важный  момент: в скитаниях по городам Италии, а позже и в подаренном ему королем замке  Кло-Люс во Франции, художник до самой смерти не расставался с двумя вещами –  портретом "Джоконды” и... узелком, в котором хранились ни разу не надеванные  две рубахи грубого холста и три пары чулок из козьего пуха, связанных руками  его матери Катарины.
  Когда она умерла, сын  (кстати, никогда и никому даже слова не обронивший о матери вообще и ее  появлении в Милане в частности) устроил бедной и безродной крестьянке из  селения Анкиано похороны, каких удостаивались далеко не все богатые и знатные  дамы Ломбардии. Обряд погребения – с четырьмя священниками и клириками, катафалком  с покрывалом и колокольным звоном – обошелся Леонардо в 108 флоринов. Для  небогатого художника, скажем прямо, деньги по тем временам весьма значительные.  Но суть-то даже не в них. К смерти отца он отнесся равнодушно, умудрившись в  дневниковой записи перепутать возраст покойного – это Леонардо-то с его  буквально мистическим почтением к цифрам. А сам тон записи! "9 июля 1504 года в  среду в 7 часов утра умер синьор Пьеро да Винчи, нотариус во дворце Подеста,  мой отец... Ему было 80 (на самом деле 77 - В.К.) лет, оставил 10 детей  мужского пола и 2 женского”. Все, словно о жеребце-производителе, мимоходом и  без всяких эмоций. И никакого личного отношения к смерти все-таки не чужого  человека.
  Было над чем задуматься,  сопоставляя подобные факты. Ситуация стала напоминать игру по подсказке:  холодно – теплей – горячо... И вот тут-то снизошла по-детски очевидная догадка.  Там, где гений, самое сложное должно быть гениально простым. Только так! И на  выстроенной мною эмоционально-логической "системе координат” все линии  доказательств сошлись в одной точке.
  Конечно, будучи дилетантом,  дозволил себе толковать и оценивать некоторые известные всем факты иначе, чем  признанные винчиведы и официальные искусствоведы. Руководствовался при этом  предостережением Леонардо: "Кто в борьбе мнений опирается на авторитет, тот  работает своей памятью вместо того, чтобы работать умом”.
  Остается добавить, шесть  лет немалых мучений над этой маленькой повестью-гипотезой подарили творческий  азарт и счастливое нетерпение, знакомые и понятные каждому, кто двигался к  мысленному полюсу Истины.
  Закончу словами Леонардо да  Винчи: "Тот, кому покажется, что это слишком много, пусть убавит, кому  покажется мало, пусть прибавит”.

2

 КАТАРИНА  ПРИБЫЛА 16 ИЮЛЯ 1493 ГОДА...”                    Писавший левой рукой и справа налево  вывернутыми  буквами, задул свечу, закрыл глаза, мысленно  дописал в дневнике оборванную фразу "...и в этот день родился замысел”, – и,  склонившись над столом, тут же крепко уснул. За сорок с небольшим прожитых лет  он приучил себя перемежать часы бодрствований и напряженной работы коротким –  на пятнадцать минут – сном. За сутки набегало полтора-два часа, но могучий  организм втянулся, привык, приспособился к такому режиму. Засыпал и пробуждался  мгновенно, будто внутри срабатывал механизм будильника. Вот и теперь через  четверть часа открыл глаза, прислушался.
  За недалекими от боттеги –  мастерской художника со всеми вспомогательными помещениями – Верчельскими  воротами нарастали звуки пробуждающегося города: булочники, зеленщики,  молочники и мясники везли свои тележки на миланские рынки; звонко и дробно уже  постукивали по наковальням молоточки мастеров-оружейников; негромко пропел  малый колокол в часовне близкого монастыря Санта Мария делла Грацие; на крыше  конюшни перегулькивались прожорливые голуби... Безупречным слухом музыканта  уловил даже торопливые шаги Матурины, проворной и старательной служанки,  способной казалось бы из ничего приготовить сносный обед. Впрочем, к еде он  относился с мудрым равнодушием крестьянина: что Бог пошлет, тем и сыт будешь. Вина  употреблял в меру, предпочитая всем заморским родное винчианское, к мясу не  прикасался вообще. Многих поражало, откуда же бралась такая сила? Ведь он,  шутя, мял в пальцах серебряные дукаты, разгибал подковы и мог завязать узлом  каминную кочергу из железного прута толщиной в палец. Всегда любознательный до  дотошности, всякое дело, за которое брался, осваивал в совершенстве, а потому  заслужил славу лучшего во Флоренции арбалетчика, наездника и фехтовальщика,  равно как ныряльщика и пловца. Обладая высоким и чистым голосом, аккомпанировал  себе на самодельной лютне в форме лошадиного черепа, и вокально-поэтические  импровизации на турнирах придворных музыкантов не раз приносили лавры  победителя. Теперь он удостоен титула первейшего живописца Италии. Может быть, дальние  потомки поймут, что его проникновения в разнообразные сферы человеческих знаний  предвосхитят многие мировые открытия в анатомии, астрономии, воздухоплавании,  военной технике, геологии и гидродинамике... Красавец с торсом атлета и львиной  гривой золотисто-медовых волос, щеголь, диктовавший придворным в Тоскании и  Ломбардии моду на береты, камзолы, плащи...
  Ничем не обделила природа  тосканца из семьи потомственных крестьян и нотариусов селения Винчи, что  прилепилось на западном склоне горы Монте-Альбано между Пизой и Флоренцией.  Вообще-то, если говорить совсем уж точно, Леонардо родился в сельской харчевне  соседнего поселка Анкиано, где над крыльцом, увитым виноградными лозами,  виднелась вывеска "Боттильерия”, написанная чьей-то не очень трезвой рукой.  Там, в распивочной, прислуживала постоянным посетителям – крестьянам, пастухам  и погонщикам мулов – круглая сирота по имени Катарина. Была она высока, гибка и  не по-деревенски загадочна в свои шестнадцать лет. Ее тонкие, не по-крестьянски  изящные руки справлялись с любой работой. А странная, будто летящая вдаль  улыбка свела с ума молодого нотариуса Пьеро да Винчи, заглянувшего в Анкиано  скрепить торговую сделку. Был он рослым красавцем и щеголем, и язык у него был  подвешен как надо, и руки были жаркими и крепкими.
  Осенью 1451 года девушка  почувствовала в себе тяжесть будущего сына. Понятно, бедная и безродная  служанка из харчевни и мечтать не могла о замужестве с зажиточным нотариусом.  Потому дело уладили по тосканским обычаям и сообразно нравам того времени: сире  Пьеро женили на девице из почтенной семьи и с хорошим приданым. Катарину же  выдали за поденщика Аккаттабригу, посулив ему за покрытие чужого греха тридцать  флоринов и клочок оливковой рощи. Не богатство, конечно, но с голоду не  помрешь.
  Схватки у Катарины начались  в харчевне, там она и родила в апреле 1452 года здорового и крепкого младенца.  Возможно, от безропотной муки и невысказанного горя у нее пропало молоко.  Тогда, чтобы кормить Нардо, так ласково и уменьшительно называла она сына,  взяли черную козу в соседнем селении Форнелло у старухи, по слухам замеченной в  колдовстве. Иначе чем объяснить, что с раннего детства внимание мальчика  завораживали вещи и предметы, которые других сверстников вообще не  интересовали? Он мог часами, взобравшись на скальную вершину, смотреть в небо,  наблюдая за парящими птицами. Или, спрятавшись в овраге, где протекала горная  речушка Молине-ди-Гатте, пытливо рассматривать, сравнивая, разные цветы,  удивляясь несхожести их запахов, лепестков и красок.
  До пяти лет Нардо жил с  матерью, хотя частенько гостил и в доме отца. Благо, расстояние это можно было  проскакать на одной ноге вприпрыжку. В те времена бастарды, внебрачные дети, не  вызывали осуждения и воспитывались нередко вместе с законными. К тому же, как  оказалось, жена молодого нотариуса не могла рожать. Тогда дед официально  зарегистрировал внука.
  "Леонардо, сын  вышенареченного Пьеро, незаконнорожденный от него и Катарины, ныне жены  Аккаттабриги ди Пьеро дель Вакка да Винчи, пяти лет от роду.” Запись эта  помечена 1457 годом и хранится в архиве переписи Флоренции.
  Никого и ничего ближе и  главнее Катарины в жизни Леонардо в ту пору не было. Отца он почти не видел.  Аккаттабрига, постоянно пьяный и угрюмый, мальчика просто не замечал. Дед сире  Антонио и бабушка мона Лучия, конечно, баловали единственного внука. Обожала  его и мачеха, кроткая и болезненная дона Альбиера. Но все это не шло ни в какое  сравнение с часами, проведенными с матерью. Ее беспредельная нежность, всегда  молчаливая, сопровождалась блеском завораживающих глаз и постоянно трепещущей  на губах улыбкой, мудрой и печальной одновременно. В ней, намагниченной  воспоминанием и мечтой о несбывшемся, крылась тайна искупления сладкого греха  молодости...
  Все он осознает потом,  повзрослев. А в безмятежном и светлом детском далеке ежедневно впитывал  постоянное излучение негасимой материнской любви, навсегда запомнив такую  странную для окружающих тихую улыбку пожизненно одинокой женщины, познавшей  запретную радость и выстраданное счастье материнства.
  Уже переехав во Флоренцию и  став учеником боттеги Вероккио, Леонардо однажды среди статуй коллекции Лоренцо  Медичи в саду Сан-Марко увидел медное изваяние Кибелы, богини Земли из Этрурии,  давней прародины тосканцев. Она улыбалась так же загадочно и непостижимо, как  Катарина. Он вернулся в мастерскую и несколько недель лепил из глины женские  головки. Все они улыбались. Как потом будут отмечены такой же "леонардовской”  улыбкой мадонны на картинах и женщины на портретах его кисти.

3

Проведя ладонью по лицу, Леонардо словно смыл       воспоминания о прошлом, хотя ему и не хотелось        расставаться с ними. Но теперь, когда  появилась Катарина, следовало побеспокоиться о настоящем. Герцог Лодовико Моро  не платил ему жалованье уже полтора года. Это почти две тысячи флоринов, а в  доме сейчас не наберется и двадцати сольди, даже зеленщик отказывается давать в  долг...
  Катарина сказала, что  пришла с богомолками в Ломбардию поклониться духу святого Амвросия  Медиоланского. Но сын знал истинную причину, заставившую мать покинуть убогий  дом в Анкиано: нелюбимый Аккаттабрига умер и, кроме Бога и Леонардо, у нее в  жизни больше ничего не было.
  Он устроил ее в сухую и  тихую келью девичьего монастыря Санта-Кьяра всего в получасе ходьбы от Корте  Веккио – так миланцы называли пустошь с садами и обширным склоном, пригодным  для виноградников. На этой земле, подаренной герцогом, Мастер выстроил  двухэтажную боттегу. А рядом начинались угодья монастыря Санта Мария делле  Грацие, и там, среди темных тутовых деревьев, легко и свободно выплывал фасад  церкви доминиканской обители из розового кирпича с широким куполом и лепными  украшениями из обожженной глины – архитектурная поэма молодого Браманте.  Трапезной этого монастыря предстояло вскоре прославиться во всем мире фреской  "Тайная вечеря” – самым совершенным и законченным созданием Винчи. Но сам  Мастер этого еще не знал, и мысли его были о земном и сегодняшнем.
  – Мы будем видеться  ежедневно, Кателина, – сказал он сдержанно, называя по имени на тосканском  наречии, как привык в детстве. – Ты ни в чем не будешь нуждаться, стоит тебе  только захотеть и дать мне знать. Не предлагаю поселиться в боттеге, прости.  Там все мои помощники и ученики, это большая семья со своим распорядком, и я им  не только учитель. Понимаешь?
  Старая женщина согласно  кивнула. Ей, выросшей в горном тосканском селении по неписаным, но нерушимым  законам вековых традиций, все было понятно.
  – Я помнил о тебе, –  продолжал Леонардо, – хотя никогда и никому не рассказывал. Зачем? Самое  дорогое и святое хранится в сердце, молча. Важно не забывать. – Он помолчал,  рассматривая мать спокойными и ясными голубыми глазами. – Ты по-прежнему  светишься, Кателина. Попробую написать твой портрет. Может, это будет лучшая  моя картина. Если удастся выразить, о чем молчал и буду молчать, наверное. Я не  доверяю словам. Поэты похожи на продавцов краденых вещей... Хорошо, что  живопись сродни немой поэзии, а художник свободен в своем одиночестве...
  Не все слова Катарина  понимала, но ей достаточно было слышать голос сына, и она улыбалась, не  разжимая губ, потому что некоторые зубы впереди выпали, а правую руку, недавно  парализованную, прижимала к груди. Ей не хотелось, чтобы Нардо видел ее такой  беспомощной, обезображенной безжалостным временем.
  – Наверное, дальняя дорога  утомила, – сказал он, прощаясь. – У меня есть знакомый врач, он осмотрит тебя.  Ты вряд ли слышала, что мы, флорентийские художники, приписаны к цеху аптекарей  и врачей, потому и дружим с медиками. Здесь, в Милане, прекрасная больница, ее  построил еще герцог Франческо Сфорца. Она называется Оспедале маджоре.
  Зная прекрасно анатомию, он  догадался о тяжести ее недугов, а потому спрятал беспокойство за ровной  интонацией случайных слов. Но, выходя из монастыря, подумал: "Дело плохо. Надо  спешить, как, может быть, еще никогда в жизни. Забыть обо всем другом. Пока  Катарина жива...”
  И он отправился к герцогу с  твердым намерением не уходить из дворца без денег. Пусть отдаст хотя бы  жалованье. Откровенно говоря, Леонардо совершенно не умел распоряжаться  деньгами, а потому казначеем боттеги был один из учеников, рассудительный и  расчетливый Марко д’Оджоне.

4

Томмазо Мазино да Перетола, по прозвищу Зороастро, был    кузнецом, механиком и плотником, незаменимым       помощником Винчи при изготовлении  всяческих хитроумных инструментов и приборов. Один глаз у него вытек от горячей  искры, вылетевшей из горна, что, впрочем, не мешало его большим рукам искусно  справляться с любой работой.
  Сейчас он стоял в саду,  возле входа в боттегу, и с гордостью поглядывал на трофей – огромного мертвого  ястреба. Хозяин, задумавший построить летательную машину с механическими  крыльями, давно уже поговаривал о необходимости препарировать большую птицу,  чтобы уточнить расчеты и внести поправки в чертежи, а затем и в изготовленный  наполовину аппарат. Так что теперь дело может пойти веселей – вон какой красавец  распластался на земле! Каждое крыло в длину руки, не меньше. Удалось  подкараулить у курятника и сшибить камнем, когда ястреб с добычей в когтях уже  взлетал. Еще немного, даст Бог, и, может, как раз он, Зороастро, станет первым  человеком на земле, поднявшимся в небо на сделанных собственными руками  крыльях! А уж в том, что они такую машину построят, помощник не сомневался.  Разве есть такие задачи, которые мастер Леонардо не мог бы решить? Ну разве не  чудо – многочисленные каналы, проведенные по рисункам и под руководством  инженера Винчи, соединившие реки Сезию и Тичино и орошающие луга, пастбища и  поля вокруг Милана? А этот изумительный глиняный конь высотой более двенадцати  локтей, у которого одно копыто не уступит двухведерному бочонку? Римляне  хвастались, что конь на памятнике императору Марку Аврелию превосходит  размерами все остальные изваяния. Так вот, Мастер вылепил животное в восемь раз  больше хваленого римского. Такого и мир не видывал!
  Зороастро почесал затылок и вздохнул. Жаль, герцог  Моро не дает денег и бронзы на отливку памятника папаше. Да и скупердяй  казначей дворца, этот гнусавый Гуальтиеро вообще, видно, забыл о боттеге и ее  обитателях. А ведь сколько делается! Ни один праздник не обходится без  какой-нибудь удивительной новинки, придуманной Мастером! Недаром говорили, он  сам слышал во Флоренции, что математик Паоло Тосканелли и астроном-географ  Карло Мармокки называли Винчи лучшим из своих учеников. А в Италии нет более  уважаемых и знаменитых ученых, это им обязан Христофор Колумб мыслью плыть  через океан, на запад в поисках золотоносной Индии...
  Из задумчивости его вывело прикосновение к руке –  рядом стоял мессер Леонардо. Коротко подстриженная бородка отливала на солнце  червонным золотом, а под необъятным лбом весело сияли глаза.
  – Ну, Астро, – сказал мастер, сокращая прозвище, – ну  молодец! Ты делаешь подарки куда щедрее, чем герцог Моро! Хотя, знаешь, я  сегодня был настойчив, и раскошелился наконец придворный казначей. У нас теперь  есть деньги.
  – Слава Богу! – обрадовался помощник. – У меня уже  штаны начали спадать. Вам, мессер, хватает овощей и творога с хлебом. А мне  нужно мясо. И добрая кружка белого ломбардского из подвальчика толстяка  Тибальдо.
  Одноглазый великан бережно погладил внушительный  живот.
  – Будет тебе мясо, – улыбнулся Леонардо. – Сегодня же  купим и вина, и свечей, и сладостей... А пока отнеси ястреба в лабораторию,  ночью займусь им. Ты же помоги Джованни, Марку и Чезаре готовить декорации и  пиротехнику для нового бала во дворце. Я устал, признаться, от бесконечных и  праздных забав придворных. И есть неотложная работа, которой буду занят  ближайшие недели. Постарайся оградить меня от лишних забот и посетителей,  хорошо? Вот деньги, передай их Марко. И вместе с Матуриной сходите на рынок и  решите, что купить впрок и на всех. Можешь взять пару флоринов на подвальчик  Тибальдо. Да не забудь отдать долг за краски и рассчитайтесь наконец с  зеленщиком...

5

  Леонардо поднялся в свою мастерскую, которая помещалась над общей комнатой, где работали ученики. Здесь стены были завешаны черной  материей, а окна – промасленной бумагой. Это и было изобретение Мастера, то  самое знаменитое "сфумато”, теперь уже навсегда связанное с его именем.  Впрочем, он не изобрел – просто вспомнил: окна домов тосканских поселян, где  прошло его детство, на лето всегда затягивались навощенным холстом, а потому  даже днем в комнатах царил мягкий и ровный рассеянный свет.
  Несколько лет назад, только  начав писать "Книгу о живописи”, он определил: "Бойся яркого света. В сумерки  или в туманные дни, когда солнце в облаках, заметь, какая нежность и прелесть  на лицах мужчин и женщин, проходящих по тенистым улицам между темными стенами  домов. Это самый совершенный свет. Пусть же тень твоя, мало-помалу исчезая в  свете, тает, как дым, как звуки тихой музыки. Помни: между светом и мраком есть  нечто среднее, двойственное, одинаково причастное и тому, и другому, как бы  светлая тень или темный свет. Ищи его, художник, в нем тайна пленительной  прелести!”
  Он долго и терпеливо, как  всегда, изучал возможности "сфумато” и нашел способы передавать его на холсте.  Вспомнились портреты Чечилии Галлерани, Лукреции Кривелли, Бьянки Марии Сфорца,  Бетриче д’Эсте и других знатнейших миланских дам. Разве не удалось ему достичь  того, что ранее казалось невозможным? Эти тонкие и словно размытые переходы  красок и теней, позволяющие добиваться почти реальной объемности лиц и фигур.  Пожалуй, в портрете придворного лютниста и певца Франкино Гаффурио особенно  зазвучала прямо-таки музыкальная плавность цветовой гаммы... Тут действует  принцип рождения жемчужины в раковине: песчинка обволакивается тончайшей  слизью, один прозрачный слой ложится поверх другого и меняется им  незначительно. И так – слой за слоем.
  Сделав главное – рисунок и  композицию, определившись с колоритом, прописав наиболее важные части и детали  холста в строгом соответствии с принятым раз и навсегда принципом: "Высшая цель  художника заключается в том, чтобы выразить в лице и в движениях тела страсть  души”, – Леонардо быстро остывал, увлекался чем-то другим. Само наблюдение за  природой и ее могучими силами было для него постоянным опытом и уроком. К тому  же отвлекали докучливые обязанности главного инженера дворца: то засорялись  дымоходы, то не поступала вода в купальню... Не говоря уже о бесконечных  капризах герцога, мечтавшего пышностью и роскошью балов, театрализованных  представлений и турниров завоевать славу лучшего двора Европы. Вот потому  нередко дописывать заказные портреты художник доверял Джованни Больтрафио и  Амброджо ди Предису. Да и как иначе передавать накопленные знания ученикам? Как  помочь им отважиться на что-то самостоятельное? Доверил же Вероккио ему, тогда  еще юному, сделать фигуру ангела на заказном холсте!
  Может быть, самый надежный  из учеников – Амброджо. Хотя, какой он ученик? До прихода в боттегу уже работал  с тремя братьями по ювелирной части. Делали прекрасные рамы, а к ним он  подбирал живописные копии. Рисунок у него в основном был поставлен, но хромали  анатомия, композиция, перспектива. Но он очень старался, и в награду за усердие  мастер без утайки передавал ему секреты красок и лаков, помогал постигнуть  законы и технику "сфумато”. Уж тут-то кропотливое терпение ювелира пригодилось  Предису в полной мере, – один грубый и неверный мазок мог все погубить.
  Главное, Амброджо верен и  порядочен в делах: взял на себя бремя затяжной тяжбы с францисканцами святого  братства Непорочного Зачатия Девы. Настоятель из капеллы отец Бартоломео  Скарлионис заключил договор на алтарный образ Девы Марии. Заказ явился более  чем своевременно – кошелек мессера Винчи напоминал тогда подкладку для комзола.  И с быстротой, удивившей его самого, Леонардо сделал картон, вложив в него все  мастерство и вполне понятное желание показать всем, чего он стоит как  живописец. Современники-художники ахнули, еще бы! Родился новый сюжет в  искусстве: Дева Мария с младенцами Христом и Иоанном Крестителем и с ангелом в  пейзаже, напоминавшем грот в скалах. Удивительно гармоничная композиция,  безупречная перспектива, доведенное до совершенства "сфумато” в моделировке  фигур и особенно лица Марии, озаренного душевным светом затаенной улыбки,  покорили всех, кто видел картон будущей картины. Но францисканцы потребовали,  чтобы лица святых персонажей не были так земны и соответствовали канонам  алтарного образа... Что делать? Амброджо да Предис безропотно сделал святому  братству нужную копию, а "Мадонна в гроте”, написанная самим Винчи, вот она –  стоит в мастерской на треножном поставе, завешенная плотной тканью. Пожалуй,  лучшее, что он пока успел сделать, покинув Флоренцию, –мессер Леонардо судит  себя строже врагов и недоброжелателей. Но никто еще не знает и не догадывается,  в этой картине уже есть и то, что он сам только предчувствовал, боясь даже  обозначить словом. Все окончательно прояснилось, созрело и вспыхнуло озарением  в тот самый миг, как он увидел Катарину после почти тридцатилетней разлуки.
  Да, трижды да! Он теперь  напишет Мать, подарившую миру Дитя. Земную, грешную и святую, лукавую и мудрую,  прекрасную и недоступную в таинстве вопреки всему родить не Сына Божия – просто  сына. И потому это будет не портрет – картина, перед которой окажутся  бессильными  зависть, нравы и само время.
  Лицо Матери он знает  наизусть и может нарисовать с закрытыми глазами – во всех оттенках состояния  души. Это простое, но и величавое лицо как бы рожденное самой величественной  природой, ибо все мы – только частицы ее безмерности.
  ...Вот уже две недели  Катарина лежит в Оспедале маджоре, и ежедневно Леонардо приходит в больничную  палату. Мать радуется не гостинцам, а появлению сына. В ее измученных болью  глазах появляется выражение той благодарности и нежности, которая и не требует  взаимности.
  Они тихо разговаривают, и  Катарина уже не обращает внимания на маленький блокнот у пояса, в который Нардо  то и дело что-то набрасывает карандашом. В такие минуты она украдкой посматривает  на соседок по палате – все ли оценили, какой красавец ее сыночек? И, видя  восхищенные и почтительные взгляды, по-крестьянски удовлетворенно вздыхает. Уж  что есть, то есть. Конечно, массивной фигурой он похож на молодого нотариуса, а  вот лицом вышел в нее: тот же высокий лоб (в деревне ее дразнили  "тыквоголовой”, надо же!), широкие скулы, низко посаженные надбровные дуги,  мягкий подбородок...
  А Леонардо, растушевывая  рисунок кистей ее рук, в это время думал о том, что даже в обезображенном  болезнью и старостью лице матери сквозь морщины, отеки, следы явного увядания  неистребимо проступают черты той Катарины, какая все эти годы была не рядом, но  вместе с ним – в нем самом. Рисуя своих мадонн, он не мог не думать о ней,  вольно или невольно оживляя в памяти и воображении светлые минуты далекого  детства, и чем старше становился, тем обостренней понимал и чувствовал, какой  же ценой далось ей материнство! Он не винил отца, не осуждал его очередные  женитьбы – там не болело. А перед Катариной, особенно теперь, ощущал вину,  словно сам был причастен к ее так и не расцветшей судьбе.

 Видно, крепка была крестьянская закваска у Леонардо: любил копаться в земле, и осенью, в  пору сбора урожая,   особенно хорошо ему  работалось и в мастерской. При его обросшей легендами медлительности, он умел в  считанные дни выполнять казалось бы немыслимое. Даже Микеланджело, открыто  недолюбливавший Винчи, признавал превосходство соперника в трудолюбии. А уж  больше самого Буонаротти, наверное, трудился только Создатель!
  Погожим и теплым  сентябрьским днем 1493 года Леонардо да Винчи, сбросив неизменный черный  камзол, в белоснежной рубашке тонкого полотна расхаживал по мастерской, и на  фоне черных стен казался огромной свечой, зажженной самим Творцом. Лицо было  сосредоточенным, взгляд отрешенным.
  Вот он подошел к столу,  отодвинул книгу с поэмой "Великий Морганте” полюбившегося Луиджи Пульчи. Из  пачки нарезанной и сложенной вдвое бумаги взял верхний лист. Он был густо  испещрен рисунками пейзажей, словно перетекающих друг в друга. Сбоку его рукой  было приписано: "Нередко на стенах, в смешении камней разных, в трещинах, в  узорах плесени на стоячей воде, в потухающих углях, подернутых пеплом, в  очертаниях облаков случалось мне находить подобье прекраснейших местностей с  горами, скалами, реками, долинами и деревьями...”
  Он перебирал листы с  набросками и рисунками, накопленными в последние два месяца. Ну что ж, теперь,  кажется, можно и сводить все вместе. Поясной портрет Матери займет фактически  всю высоту холста, ибо даже в малом формате такая пропорция подчеркнет  значительность фигуры. Сама картина должна быть небольшой, ее место в  мастерской. Пока он жив, она будет с ним. Мадонны нужны верующим, и это  справедливо. Матери нужны сыновьям, даже если прозрение приходит поздно. Но  ведь приходит!
  Не надо слов, живопись –  немая поэзия, ее и читать нужно молча. Про себя.
  Быстрыми и легкими штрихами  он набрасывал на холст рисунок, радуясь согласованности движений руки и мыслей.
  Зороастро, поднявшийся  наверх сообщить, что заказанные краски доставлены, остановился, услышав за  дверью негромкий голос.
  – Так... извивы рек  прихотливы, как линии судьбы... они могут течь вспять... Конечно, оставим вуаль  вдовы, ты наконец освободилась навсегда от Аккаттабриги... Никаких украшений, у  тебя их сроду не было... Платье... в каком платье ты ходила по воскресеньям в  церковь? Не помню... Ах, да! По вырезу шла тонкая узорчатая вышивка... что-то  простое, как этрусский орнамент... Тосканские горянки не привередливы...  небесам хватает солнца, чтобы сиять... Здесь линию замкнут руки... Нет, еще  ниже...
  Зороастро знал, мессер  Леонардо любит разговаривать во время работы. Значит, дело пошло! Он  перекрестился и, пятясь, на цыпочках стал спускаться вниз. А из-за двери звучал  и звучал умиротворенный голос:
  – Хорошо, Леонардо. Тебе это  удалось. Теперь самое главное – лицо... Кателина, ты будешь улыбаться. Нет,  нет, не так... Ты будешь озарена улыбкой. И той, с которой соблазнила молодого  нотариуса Пьеро... И той, с которой пошла под венец с ненавистным  Аккаттабригой... И той, с которой встречала меня у старого виноградника в  Анкиано и позже проводила во Флоренцию, когда мы расстались на долгие  десятилетия... Господи, почему люди не замечают, как улыбаются их матери?
  Винчи отходил от мольберта,  прищурившись, всматривался в холст и снова разговаривал то сам с собой, то с  воображаемой Катариной...

7

 Женский портрет, который висит в Квадратном салоне Лувра и известен миру под названием  "Джоконда” или    "Мона Лиза”, был написан  Леонардо да Винчи не во Флоренции и не в 1503 – 1506 годах, как до сих пор  предполагают официальные искусствоведы. Он создан в Милане в период между  осенью 1493 и весною 1494. Правда, позже мессер не раз возвращался к кисти и  холсту, но то была уже доработка деталей готовой картины.
  Никто не позировал  художнику – это собирательный образ, несомненным прототипом которого стала его  мать Катарина из Анкиано.
  Такое убеждение сложилось,  строго говоря, по логике эмоционального осмысления некоторых моментов и фактов  жизни Леонардо.
  Впрочем, безо всякой  парадоксальности, никто документально не может доказать обратное. Ведь даже  самый достоверный Вазари, почти современник и соплеменник Винчи, собиравший по  горячим следам материалы для своих "Жизнеописаний”, не рискнул утверждать время  и место появления холста и сомневался в том, что изображена на портрете та  самая мона Лиза, жена банкира и купца.
  Сам художник на вопросы  интересующихся отвечал коротко и неохотно: "Одна флорентийская дама”.
  ...Много лет назад, когда  Лувр показывал "Джоконду” в Москве, мне посчастливилось тоже увидеть оригинал.  Ни одна даже самая лучшая полиграфическая копия не передает того магнетизма,  который излучает старый холст. Хотя, признаться, очень влияет на восприятие и  сама атмосфера музеев – благоговейная тишина и еле слышное дыхание людей – будь  то Эрмитаж, Дрезденская галерея или хранилище картин Чюрлёниса в Каунасе.
  Долго искал название для  этой маленькой повести-гипотезы, и оно пришло. "Сфумато”. В слове слышится  тайна, которую, может быть, и нет смысла разгадывать, расшифровывать на дисплее  компьютера. Разве мало того, что она есть и продолжает волновать человечество  вот уже пять с лишним столетий? Разве мало других вопросов?
  Похороненный в безымянной  могиле на кладбище монастыря Сен-Флорантен, Леонардо да Винчи так и не вернулся  на родину. В 1869 году – через 350 лет после смерти – в капеллу Сент-Умбер  замка Амбуаз перенесли прах человека, бессмертный дух которого не знает  вероисповеданий, границ, национальностей. Он принадлежит всем, ибо – Сын  Человеческий.

КОМУ ЖЕ, КАК НЕ ЕМУ, БЫЛО ДАНО ОСТАВИТЬ ПАМЯТЬ О МАТЕРИ?

Послесловие 

  Однако история продолжается. Возникают новые версии...  Американские ученые из Гарварда дотошно       исследовали особенности холста "Джоконды”,  и вот к какому выводу пришли.
  Человеческий глаз  одновременно улавливает что-то вроде двух абсолютно разных сигналов, этот  феномен можно назвать сфокусированным центровым и рассеянным периферийным  зрением. В случае с "Моной Лизой” зритель, рассматривающий картину и  акцентирующий "центровое” внимание на глазах женщины, периферийным – начинает  воспринимать "загадочную улыбку”. Но как только человек переводит  сфокусированный взгляд на губы, они ему кажутся спокойными. Так, по мнению  специалистов из Гарварда, великому художнику удалось заставить дышать,  двигаться и меняться изображение на холсте. Неосознанный эффект изменчивости  породил легенду о двусмысленной и таинственной улыбке...
  Но тогда получается, что  эмоции и физиология работы глаз были хорошо известны Леонардо! Более того:  выходит, при помощи портрета Винчи тестировал людей и послал потомкам  зашифрованное философское завещание?
  То есть мы рассматриваем  картину именно так, как хотел художник, применивший, по сути, "теорию  воздействия 25-го кадра на телевидении”. А она родилась... в середине XX века.
  И еще. Невероятные загадки  с "Джокондой” продолжаются. Да какие! Недавно художник-исследователь Игорь  Смирнов,  директор частных художественных  коллекций "Сокровища России”, проведя антропологический анализ холста Винчи,  хранящегося ныне в Лувре, пришел к скандальному выводу: это всего лишь  фальшивка, талантливая, но подделка, занявшая место шедевра после кражи в 1911  году.
  При всей сенсационности  такого заявления есть о чем задуматься и согласиться с предложением Смирнова  провести международную экспертизу "Моны Лизы”.
  Сегодня доподлинно известно  12 произведений Леонардо. Понятно, каждое из них стоит очень дорого. Только  страховой полис "Джоконды” – около миллиарда долларов.
  Почему же Смирнов усомнился  в подлинности луврского холста? Сравнив каталог Лувра XIX века и каталог работ  Винчи издательства "Рациолли” 1967 года, исследователь поразился несхожести  репродукций – особенно в деталях. Вообще-то первым обратил на это внимание  американец Асмус: он провел лазерное сканирование "Джоконды”’ и заметил  изменения в пейзаже, в деталях одежды...
  Честно говоря, в истории  картины было немало возможностей заменить оригинал копией. Когда Леонардо  привез с собой холст во Францию, он – после смерти художника – украсил  королевскую коллекцию в Фонтенбло. В 1683 году Людовик XIV перевез "Мону Лизу”  в Версаль. Через столетие Наполеон повесил ее в своей спальне во дворце  Тюильри. И только четыре года спустя "Джоконда” переезжает в Лувр.
  "Похищение века” произошло  в 1911 году. Трое мошенников –маркиз Эдуардо да Вальферно, талантливый  художник-реставратор из Марселя Ив Шадрон и служащий Лувра итальянский эмигрант  Леонардо Винченцо Перуджи – выкрали из зала Карре в Лувре оригинал. Английский  джокондовед Сеймур Рейт в своем исследовании утверждает, что обнаглевшие  Вальферно и Шадрон сделали не меньше шести копий, и все благополучно продали  как подлинники богатым и неискушенным американцам и немцам. Только в 1913 году  полиция обнаружила холст оригинала в чемодане Перуджи в момент сделки в отеле "Триполи”...
  По мнению Смирнова,  копиистов-мошенников подвел кракелюр – излом лакокрасочного слоя (грунта,  подмалевка и пигмента). Его толщина у каждого художника неповторима, это как  отпечатки пальцев – подделать невозможно. Копиисты не справились с особой  техникой Леонардо – "сфумато”. Винчи долго дорабатывал картину, постоянно  наносил тонкие слои лака, смешанные с красками, он словно окутывал фигуру  дымкой, добиваясь воздушного эффекта преломления света. Копиисты не сумели  повторить метод мастера, новый лак дал иной эффект, и возникла оптическая  ошибка, которую и обнаружил антропологический анализ. Смирнов ввел в компьютер  два изображения из  разных каталогов,  наложил их, сводя воедино главные точки. И получил чудовищную ассиметрию.  Начали "плыть” рот, руки, нижняя часть лица – они не совпадали. Потому  неутешителен и вывод: оригинал Леонардо после кражи в Лувр так и не вернулся...
  Любопытно, что экспертом при принятии "Джоконды” в  Лувр в 1913 году был итальянский профессор Джованни Погги – ведущий специалист  того времени по творчеству Винчи. Но этот же профессор нередко являлся  консультантом-посредником при сделках с антикварами и частными коллекционерами.
По мнению Смирнова, оригинал "Моны Лизы” может  храниться в закрытой коллекции американского магната Джорджа Моргана. Но  доказать это практически невозможно. А вот факт подделки в Лувре вполне может  подтвердить международная комплексная экспертиза.
Категория: Проза (23.05.2013)
Просмотров: 1095
Всего комментариев: 0
avatar
Поиск
Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Владимир Калиниченко © 2018