Понедельник, 10.12.2018, 17:33
Спускаясь с заоблачных высей
в приземистое бытиё,
хранил неразменные мысли
и красное имя своё.

Владимир
Калиниченко
Главная Регистрация Вход


СЕЕНЕХ АРХИП

  Куинджи смотрел в вагонное окно. Сумерки еще не    наступали, но свет, заполнявший окоем, уже отливал,   обволакивался, словно жемчужина, перламутром.  И в этом умиротворении, в тихом свечении едва начавшего угасать северного  апрельского дня глаз безошибочно и привычно отмечал тончайшие перекаты красок –  то бирюзовые и синие, то охристые и палевые, будто смешанные с белилами, а  потому тона были влажные и теплые. Порой мелькал осиновый подлесок за насыпью,  и тонкие стволы тянулись к небесам подсвечниками с чудной патиной старой  китайской бронзы.
  Вагон ритмично покачивало, и было в этой неназойливой  мерности что-то успокаивающее, располагающее к неспешным мыслям.
  Архип Иванович прикрыл глаза, откинулся на диванчике  всем телом, грузноватым и кряжистым. Ничего, еще крепок, слава Богу, даром что  к шестому десятку вплотную подобрался.
  "Мы это... морем просолены, степью просушены”, –  мысленно повторил любимую присказку, и в том не было бахвальства. Рука с кистью  не подрагивает до сих пор. Так ведь и берег себя, не брал в рот ничего  хмельного – ни бузы, ни водки, ни шампанского. Вот чай в доме не переводится,  это верно. Чай, он степью пахнет, родным Приазовьем. Давно он не бывал в Мариуполе,  ох, давненько... Работа, работа, всю жизнь – за мольбертом. А без этого какая  жизнь? Спасибо, Господи, не обделял счастьем познать радость ненасытную да  неуемную.
  "Вот этим и надобно это... делиться, – подумал  умиротворенно. – Живописи разве научишь? Тут у каждого свой глаз, своя музыка в  красках. А пути искусства это... широки – и так можно, и эдак не  возбраняется... Картину написать – что песню сложить, наизусть только  получается...”
  И припомнился ему живо двадцатилетней давности  разговор с Васнецовым. Они в ту пору с Верой Леонтьевной снимали квартиру с  мастерской на Малом проспекте. Мастерская была свежевыбеленная, с голыми  стенами, – привык работать, чтоб ничто не отвлекало от услышанного внутренним  слухом цвета. Жили скромно, хотя уже и не бедствовали: спасибо Павлу  Михайловичу Третьякову – два холста купил. А Васнецов, Виктор-то, покашливал  подозрительно, сухо так, с надрывом. Больно было смотреть на такое, вот и  высказал заветное:

  – Я это, разбогатеть хочу, Витя.
  – Да зачем тебе, Архип? Ты уже на ногах крепко стоишь.
  – Вот это... куплю землю в Крыму, усадьбу построю. Тут  тебе это... курорт для студентов, которые кровью харкают. Тех, у кого талант,  это... за границу посылать буду. Вот увидишь! Я же в Мариуполе это... гусей  пас. А мои ученики поедут в лучшие музеи... Куинджи своего достигнет! Знаешь,  мой дед это... по-турецки... звался Куюмжи. Мастер по золоту и серебру, значит.  Вот и будет у меня это... золото и серебро!
  – Да он же бедняком помер, ты говорил.
  – Бедняком, да. Как отец мой. А скрипку-то мне это...  оставил по наследству. Дорогой инструмент. Звучит-то как! Чисто...
  Куинджи погладил седую бороду. "Ан по-моему вышло, –  словно продолжая тот давний разговор, подумал. – И дачу в Кикенеизе построил, и  учеников туда каждое лето отправляю на этюды. А теперь вот и за границу везу...  Это тринадцать питомцев академической мастерской пейзажа профессора Куинджи...”
  Да, переполоху в Академии живописи наделал. Шутка ли и  видано ли – не за казенный кошт – всех своих учеников отправить в Европу. Это ж  какие деньги положить надо! Тысяч двадцать, не меньше. Ну и что? Не в карты  выиграл, не украл.
  – Беспрецедентный случай в истории, – шептались по  углам академики. – Какой же авторитет будет, если раньше избранных медалистов  для пополнения знаний и совершенствований отправляли, а грек упрямый взял и  решил: "Мои это... все поедут! Всем нужно. А расходы беру на себя...”
  И ведь повез, неукротимый. И программу сам продумал и  составил, кто ему указ? Выбрал лучшие национальные галереи, королевские музеи,  пинакотеки, салоны... Даже художественный кабачок "Гамбринус” в Дюссельдорфе не  позабыл означить в намеченном маршруте питомцев.
  "Пусть это... смотрят, – рассуждал Архип Иванович. –  По родной земле острей тосковать будут... Вон Рерих-то как "Гонцом” своим  проклюнулся – уже не птенчик, Ху-дож-ник! И Рылов еще свое скажет, сумеет!  Учитель на то и нужен, чтоб это... не мешать каждому свое видеть, себя не  растерять...”
  Куинджи открыл глаза, медленно повернул свой орлиный  профиль к окну. Краски начали густеть, и в плотном лиловом сумеречном свете еще  пронзительней серебрились редкие березки, проплывающие мимо вагона, а по  пологим холмам растекались темнеющие полоски озимых. Он пожевал губами, словно  только что отхлебнул глоток душистого чая, и продолжал смотреть в окно с  прихлынувшей нежностью. Вот это... природа. Чудо какое! Все вроде привычное,  примелькавшееся, уже и неприметное, если глядеть походя. А ну оживи кустики и  травинки, тропинку петлистую в луговой пойме. Душой босой пройдись по росе,  лучик солнечный приласкай на ладони, в лунный омут окунись тихим вечером... Вот  тогда песня своя сложится, а уж кисть-то в руке сама поведет, собирая в единое  запахи, линии, цвета... И сойдется оно в тобой сотворенное и задышит –  рукотворное, но живое. Вечное. Воскрешенное...
  Поезд убегал от Петербурга на юг. За вагонной  перегородкой звонко гомонили молодые голоса его учеников. Новых художников  России. Оживителей красоты земель отцовских.
  "Это... будет... будет... будет!” – шептал Куинджи,  попадая в такт перестуку колес, и в наступивших сумерках чистым серебром  отливала его борода, а в глубоко посаженных глазах будто мерцало скифское  золото.
  Внук Куюмжи, сеенех [1] Архип улыбался.

__________________________________________
  1 Оживитель  – так в Древнем Египте называли художников.

Категория: Проза (23.05.2013)
Просмотров: 588
Всего комментариев: 0
avatar
Поиск
Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Владимир Калиниченко © 2018