Понедельник, 10.12.2018, 17:34
Спускаясь с заоблачных высей
в приземистое бытиё,
хранил неразменные мысли
и красное имя своё.

Владимир
Калиниченко
Главная Регистрация Вход


ТАЛИСМАН НЕРАЗЛУЧНЫЙ

  Даль открыто любовался Пушкиным. Невысок, да ловок и сложен соразмерно, плечи крепкие, рука  тверда. Из-под поярковой шляпы выбиваются каштановые курчавые волосы, а на  матовом, смуглом и чуть рябоватом лице неожиданно яркой синевой привораживали  глаза. Взгляд быстрый, проницательный, пытливый. Не красавец, верно, как тут не  вспомнить из его же ранних стихотворений наболевшее "потомок негров  безобразный”, но воодушевившись, как же преображается! Внутренний свет дивно  меняет черты, очи сияют, наполняясь живостью и влагой, толстоватые губы  приобретают рисунок твердый и значительный. А уж смеется Александр Сергеевич,  Бог ты мой, от души хохочет, заливается заразительно, право, и покойник не  стерпел бы улыбнуться! Верно подметил кто-то, смех Пушкина магнетичен и  увлекателен, как его стихи.
 Человек военной выучки, Даль с одобрением отметил,  Пушкин в седле сидит, как влитой, даром что в кавалерии не служил. Повод зря не  тянет, коню доверяется, а уж тот всегда услужит наезднику за уважение.
  И еще, нахмурясь, подумал Даль, нынче Пушкин не  больно-то смешлив. То ли озабочен, то ли угнетен чем. Догадаться можно –  Петербург, дворцовые интриги, Бенкендорф, суета, завистники да клеветники...  Владимир Иванович и сам с радостью сбежал от столицы сюда, в Оренбуржье. Благо,  случай редкостный подвернулся, спасибо Жуковскому – по старой памяти исхлопотал  место чиновника особых поручений при генерал-губернаторе Перовском. И вот, кто  бы предугадать мог, нежданно и нечаянно появился Пушкин. Сам собой, за тысячи  верст от державной Невы. Не поленился трястись в кибитках по российскому  бездорожью, чтобы осмотреть места, связанные с бунтом Пугачева. Это уж точно  подарок судьбы, видит Бог. Год назад в Петербурге виделись несколько раз, да  все поспехом, накоротке, по-светски.
  Пушкин ехал, опустив поводья, положив руки на холку  вороного, думал о чем-то сосредоточенно. Даль поровнялся, осторожно кашлянул.

  – Не отпускает что-то, Александр Сергеевич? Ушли в  себя...
  – Да вот, вспомнилось. Я ведь, знаете, суеверный. Меня  пугают три зажженные свечи, тринадцать сотрапезников, просыпанная соль, встреча  со священником на дороге... За собой такого не наблюдали?
  – Бог миловал.
  – А я после женитьбы стал... замечать. У нас во время  венчания упали крест с аналоя и Евангелие... Потом у меня погасла свеча, и при  обмене колец одно упало на пол...
  – Это скорее поэтические преувеличения.
  – Как знать, Даль, как знать. Как-то давно на Невском  шутки ради зашел к кофейной гадальщице. Она мне посулила вскорости встречу с  давнишним знакомым, который предложит хорошее место по службе. Еще сказала,  получу по почте неожиданные деньги. А третье, добавила, кончу жизнь  неестественной смертью. Или от белого коня, или от белой головы. Блондина то  есть... Что вы думаете об этом?
  Даль неопределенно пожал плечами. Князь Олег, волхвы –  тут понятно. Но Пушкин, светлая голова, могучий ум и – суеверен... Чепуха  какая-то!
  – Так вот, – без улыбки продолжал поэт, – недели две  спустя действительно встретился с приятелем, служившим в Варшаве при великом  князе Константине. Он вернулся в Петербург, а мне предлагал и советовал занять  его место. Через несколько дней получил письмо с деньгами. Их прислал лицейский  товарищ, проигравший мне когда-то в карты. Я уж и забыл о том, да и о нем,  признаться. Теперь надобно сбыться третьему предсказанию, и я в том совершенно  уверен...
  Ехали молча. Пушкин словно забыл о сказанном, а Даль  размышлял: "Что ж в самом расцвете сил думать о смерти? Я только на два  года моложе, мне теперь тридцать два... А он такой гениальный, такой божественный  в стихах, и такой... ну точно ребенок малый!” И с неиспытанным прежде,  неожиданным чувством отцовства окинул заботливым и нежным взглядом фигуру  поэта, задержавшись на тонких руках, где сверкнул искрой драгоценный камень.  Чтобы перевести разговор, заметил:
  – Любуюсь перстнем вашим, Александр Сергеевич.
  – Хорош, да? – Пушкин приподнял правую руку, поправил  редкой красоты изумруд. Крупный камень отливал свежевымытой молодой травой. –  Еще одно мое суеверие. Талисман неразлучный. Не приведи Бог, утеряю, оставит  меня муза поэзии. И строчки боле не напишу!
  – Да что за мысли такие сегодня?
  – А все потому, что многое еще хочется сделать, друг  милый. Успеть бы да не прозевать. Я на вашем месте сейчас бы написал роман...  Вы не поверите, как мне хочется написать роман, но нет, не могу. У меня их  начато три... Недостает терпения.
  – Это у вас-то, Пушкин? Мне ведомы ваше упорство, ваша  страсть образовывать себя. Читаете ведь свободно на английском, итальянском,  французском, латынь освоили...
  – Ну куда мне до вас! Вы и в русском меня побьете!  Словарь ваш – чудо, и тем уже войдете в историю российской словесности. Всем  писателям должно у вас учиться.
  Александр Сергеевич свел брови, но тут же открыто,  ясно и беззащитно как-то улыбнулся.
  – Знаете, Даль, о чем мечтаю? И молвить страшно, но  неотступно владеет мечта мной. Хочу писать Петра Великого!
  Владимир Иванович, наклонившись в седле, внимательно  прислушивался. А Пушкин, оживляясь с каждым словом, возбужденно заговорил:
  – Я еще не мог доселе постичь и обнять вдруг умом  этого исполина: он слишком огромен для нас, близоруких, и мы стоим еще к нему  близко – надо отодвинуться на два века, но постигаю его чувством... Не надобно  торопиться, надобно освоиться с предметом и постоянно им заниматься... Но я  сделаю из этого золота что-нибудь. Ох, вы еще увидите, я еще многое сделаю! –  Пушкин словно ненароком, скорее даже машинально, погладил изумруд на перстне и  продолжил: – Ведь даром, что товарищи мои все поседели да оплешивели, а я  только что перебесился... вы не знали меня в молодости, каков я был... я не так  жил, как жить должно... бурный небосклон позади меня, как оглянусь я.
  Он привстал на стременах, обернулся на оренбургские  дали, залитые ровным солнечным светом, какой обычно случается в сухие дни  середины сентября.
  Даль еще раз всмотрелся в талисман Пушкина, этот  чудесный перстень, мысли его были о другом. "Нет, – думал он, – не поверю,  чтобы счастье было извне, оно в нас, внутри нас, это воля наша, сила души...”
  Прощание было грустным и томительным. И в то же время  Владимир Иванович чувствовал решительную крепость в теле и духовную энергию,  овладевшую им за эти пять дней общения с Пушкиным. О, с каким наслаждением  будет работать он, постоянно ощущая душевное напутствие и благожелательное  внимание к труду его самого Пушкина!
  Нагнувшись в седле и дав волю коню, Даль мчался по  степи, и пожухлая уже трава утишала мерный топот копыт, а высоко в небе, словно  застыв, величаво парили орлы...
  Три с лишним года спустя, сопровождая  генерал-губернатора по служебной надобности, Даль прибыл в Петербург. Едва  узнав о дуэли, поспешил на Мойку, к Пушкину.
  – Плохо, брат! – сказал ему поэт, впервые обратившись  на "ты”, взял за руку и уж не отпускал до самой кончины.
  Ночью, когда боль отхлынула под действием опиума,  Пушкин тихо, со значением пожал руку другу, потом снял талисман неразлучный и  протянул.
  – Даль, возьми на память.
  В тесном кабинете будто запахло вольной ширью  оренбургских равнин, все вспомнилось в одно мгновение, и, смахивая  предательскую слезу, Владимир Иванович отрицательно покачал головой.
  – Бери, друг. Мне уж больше не писать...
  Пушкин был при ясном уме и хорошо понимал, кому  передает но наследству бесценный перстень. На пороге смерти он помнил, что  сказал молодому доктору при первом знакомстве: "Нам позарез нужен словарь  живого разговорного языка! Обычаи, истории, песни, сказки. Письменный язык от  этого очень выиграет...” Даже в последние минуты думал об этом.
  Несуеверный Даль осторожно погладил пальцем изумруд и  едва слышно прошептал: "Да будет воля твоя...” Никто не поручится, но не в тот  ли самый миг или день появилась запись в листках, на которые он заносил  толкование слов?
  "БЕССМЕРТИЕ” – непричастность смерти, свойство,  качество неумирающего, вечно сущего, жизнь духовная, бесконечная, независимая  от плоти. Всегдашняя или продолжительная память о человеке на земле, по  заслугам или делам его.
  Незабвенный, вечнопамятный.

Категория: Проза (23.05.2013)
Просмотров: 581
Всего комментариев: 0
avatar
Поиск
Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Владимир Калиниченко © 2018