Понедельник, 10.12.2018, 18:23
Спускаясь с заоблачных высей
в приземистое бытиё,
хранил неразменные мысли
и красное имя своё.

Владимир
Калиниченко
Главная Регистрация Вход


ЗАВТРАК

  Добрая  душа, доктор Жак Льобер, под всякими убедительными предлогами продержал Мишку Митяева в ревире до конца марта. Шрамы на спине зарубцевались, с почками было похуже,  но тянуть дальше становилось опасно: Инженеру-Бантику срочно требовались  "пальчики", и он с каждым днем нетерпеливей наседал на доктора. Герру  инженеру доставили саженцы разных сортов вирджинского и турецкого табака, для  них построили новую теплицу. Вместо надзирателя-уголовника теперь распоряжался  всем подсобным хозяйством однорукий унтер-офицер Манфред Тестер, вернувшийся  домой после ранения под Сталинградом. До войны он работал садовником в имении  господина инженера в Линце. Говорили, за месяц еще никого не ударил. Это  вызывало не только удивление, но и опасение, потому что просто добрых людей в  лагере не знали.
  Когда  Мишка впервые после лазарета вошел в кабинет рапорт-фюрера, там, кроме  унтер-офицера с подколотым пустым рукавом, сидел Инженер-Бантик. Переводчик,  как обычно, приклеился тенью за его спиной. Сдернув шапку, номер 9340 доложился  по форме и замер, ожидая указаний. Инженер побарабанил пальцами по столу, и  вдруг его обезьянья физиономия будто сложилась пополам от смеха. Откашлявшись,  он важно заговорил:
  – Ну что, маленький  хитрец? Будем надеяться, невеселый, но справедливый урок пошел тебе на пользу.  Воровство – большой грех, и  потом лошади не могут жевать табак, ибо науке известно: капля никотина убивает  лошадь. Ты должен это хорошенько запомнить. Теперь есть много работы, и своим  усердием можешь заслужить прощение за прошлое. Вот мастер, господин Тестер. Он  объяснит тебе новые обязанности и все остальное.
  Манфред  Тестер привел Мишку в новую теплицу, сел на лавку у стола и знаком показал, что  можно последовать его примеру.
  –  Я кое-что слышал о тебе, – по-русски с акцентом, но  вполне понятно заговорил унтер-офицер. –  Как тебя зовут? Сколько тебе годов? Откуда тебя привезли?
  Спрашивал  он неторопливо и негромко, старательно выговаривая русские слова. Мишка односложно  отвечал на вопросы. Любопытство мастера показалось странным, никого из немцев в  лагере не интересовали бывшие имена, возраст заключенных. Но Тестер словно и не  замечал настороженности.
  –  Давай будем договориться. Я называю тебя  Михаэль. Когда людям работать рядом, надо немножко знать, кто есть человек. Ты  любишь цветы, деревья?
  Мишка  пожал плечами – ну кто же их не  любит?
  –  Это хорошо, – задумчиво сказал Тестер. – В каждой стране есть много  красивых цветов и разных деревьев. Всякие растения полезны, они могут быть  камарадами человеку. Да, кстати, я бывал на земле, откуда ты приехал. – Он вздохнул. Может, подумал  о руке, которую оставил на той земле.
  Странный  немец. Спокойный и вроде в самом деле не злой. И еще любопытный: каждый день о  чем-нибудь расспрашивает Мишку. О самом разном.
  –  А птиц ты любишь, Михаэль? Слыхал, как звучат  у них голоса?
  Мастер  смешно вытягивал губы в трубочку и вдруг начинал насвистывать, прищелкивать.  Здорово у него получалось, ничего не скажешь. Если глаза закрыть, то прямо как  в лес попал. А то вдруг начал вспоминать, как он дважды переправлялся через Дон  и как ему понравилась река, напомнившая родной Дунай. Михаэль видел  когда-нибудь Дон? Ага, даже плавать там научился? А кто научил? Отец? Воюет,  наверное?
  –  Где ему еще быть, – буркнул Мишка. – Красноармейцу положено быть  на фронте.
  –  Да-а, –  протянул Тестер. – Солдатская доля  такая, будь она проклята! Хочешь не хочешь – в окоп. Ну, слава богу,  отвоевался. Жалко руку, жалко... Но живой! А сколько камрадов боевых осталось  там, в России...
  –  А зачем они туда пошли? – не выдержал Мишка. – Сидели бы дома...
  –  Да, ты прав, Михаэль... Лично мне ничего не  нужно в России... Ты любишь свою родину?
  "Провокация!"  – подумал Мишка,  исподлобья глядя на унтер-офицера. Но лицо у мастера было... ну человеческое  лицо – усталое, грустное.  Не выжидающее, как у переводчика, который вечно чего-то вынюхивал, высматривал,  выжидал. И Мишка, неожиданно для себя, ответил Тестеру по-немецки:
  –  Номер 9340 на такой вопрос отвечать не может.  Когда нас привезли сюда, сказали, что больше нет родины, нет фамилий – только номера...
  –  Бог мой! – перешел на немецкий и  мастер. – У человека должна  быть родина. Если он человек, – добавил тихо. – Ты совсем не плохо говоришь  по-немецки. Лучше, чем я по-русски. Конечно, дети запоминают язык легче и  быстрей. Я заметил, ты смышленый русский мальчик. А знаешь, я не немец.  Австриец. И не наци. Понимаешь? Тебе можно не бояться меня, Михаэль.
  Он  помолчал, потом по-русски спросил:
  –  Ты умеешь держать язык между зубами?
  –  За зубами, – поправил Мишка. – Вроде умею.
  – Это хорошо, – неопределенно сказал Тестер.  – Я тоже так  предполагал.
  Лагерь  быстро вырабатывает у заключенных особое чутье на людей, даже не чутье – обостренный нюх, мгновенную  способность распознавать опасность и молча оценивать ситуацию. Вообще в лагере  не принято откровенничать вслух. Только самым близким и трижды надежным  открывают душу. И вот странно: унтер-офицеру Мишка Митяев готов был поверить.  Так не притворяются.
  Вечером  он рассказал дяде Жоре о разговоре с мастером. Мишка по-прежнему ежедневно  бывал в котельной и всем услышанным, увиденным и добытым путями праведными и  неправедными делился с кочегаром.
  Матрос  внимательно выслушал, потер лоб.
  –  Говорит, австрияк и не наци? Это проверим.  Лицо человеческое? Шут их знает, Мишка! Мне чего-то одни хари поганые  попадаются. Только с другой стороны, какой резон тебя на буксир цеплять? Мал ты  еще. Но на всякий случай поаккуратней там, понял? Ничего не трогай. Веди  наблюдение.
  –  Есть вести наблюдение!
  Но  Тестер больше не заговаривал насчет "языка между зубами". Может, он  тоже вел наблюдение?
  Работали  они в новой теплице вдвоем. Отлучаясь по делам в соседние помещения подсобного  хозяйства, мастер забывал, наверное, убирать со стола свой завтрак. Бутерброд с  маргарином, кусочки кровяной или ливерной колбасы, термос с кофе. Всегда лежала  там же и начатая пачка сигарет. Сказать по правде, у Мишки слюнки текли и руки  чесались, но, помня совет дяди Жоры, он заставлял себя даже не смотреть туда,  на стол. Ложиться опять "на козлы" никакого желания не было. Новый  блокфюрер, заменивший пропавшего без вести Гюнтера и прозванный Гвоздем,  длинный, с вытянутым вверх черепом, наводил на всех ужас. Никогда не расстается  с дубинкой и бьет с удовольствием, сволочь!
  Так  прошел месяц. Унтер-офицер забывал постоянно завтраки и сигареты, а Мишка ни  разу этим не воспользовался. Хотя ох как непросто было удержаться! После  лазарета, перейдя на обычную лагерную пайку, он стал быстро худеть. Постоянный  голод доводил до тошноты и головокружения. Многие пацаны стали покуривать,  говорили, помогает, не так сосет. Но находить "бычки" в лагере  становилось все трудней, о новой же "операции" в теплице нечего было  и думать, а у дяди Жоры, по Мишкиным подсчетам, табака осталось совсем немного.
  Однажды  Мишка все-таки не выдержал. Подошел к столу, понюхал сверток с хлебом, и мысли  закрутились-завертелись колесом: "Может, не заметит? Отломить кусочек,  маленький, один! Или хоть крошки собрать…"
  В  ушах зазвенело, в глазах расплылись черно-оранжевые пятна, и вдруг он явственно  услышал, как хлыст со свистом рубит воздух, и дернулся спиной. И такая  ненависть вспыхнула в мальчишке, что он чуть не задохнулся от гнева.
  "Гад  однорукий! Специально оставляет, приманивает... Душу травит... Птичкой щелкает,  гадюка! Мало тебе досталось!" –  мстительно и злобно думал Мишка и сглатывал тягучую солоноватую слюну.
  Хлопнула  входная дверь – возвращался мастер,  и Мишка медленно пошел вглубь теплицы, а ноги будто подламывались на каждом  шагу. Он присел в уголке на ящик с удобрениями, закрыл глаза, обессиленный,  раздавленный приступом голода.
  Тестер  постоял у стола, потом шаги стали приближаться. Скрипнул ящик под грузным  телом. Мастер сел рядом.
  – Послушай, Михаэль, – он положил тяжелую ладонь на  худенькое съежившееся плечо. – Давай разговаривать...  как это по-русски... через души. Ты осторожный и умный мальчик, да. Я имел  гарантии убедиться. Но, как говорят в твоей стране, ты есть небольшой дурак.  Нет, неправильно. Очень большой дурак! Разве трудно догадаться, что специально  не прячу завтрак? Себе приношу другой... И в эсэсовской столовой удается  перекусить. А сигареты, я знаю, самая верная валюта в лагере... Не все нужно  обязательно рассказывать, понимаешь? Просто делать. Молча. Тихо. С головой.
  Тестер  осторожно погладил вздрагивающее плечо, вздохнул и поднялся. Мишка так и не  открыл глаза.
  – Я ухожу в склад на  погрузку овощей для офицерской столовой. Дверь закрою. К моему приходу стол  должен быть чистым, как моя лысина. Все. –  И ушел.
  Мишка  хорошо помнил, что, схватив бутерброд, он сразу подумал о маме – нужно отломить половину и  спрятать, и говорил себе: сейчас, сейчас, вот еще кусочек... А когда опомнился,  ни в руках, ни на столе ничего не было. Только термос и сигареты. Он снова  заплакал – теперь уже от стыда  и жгучего недоумения. Как он смог? Почему не остановился, не подавился? Скотина  прожорливая! Все забыл...
  Машинально  взял пачку, насчитал шесть сигарет и повеселел. Одну можно выкурить. Две  оставить дяде Жоре. А на остальные запросто обменять у бельгийцев шесть галет и  три таблетки сахарина или две пайки хлеба!
  Мишка  успокоился. Выпил кофе, пахучий и сладковатый, не лагерный. Потом рукавом  полосатой робы протер стол, чтоб блестел не хуже лысины Манфреда Тестера.
Теперь  можно жить, подумал он.
Категория: Проза (23.05.2013)
Просмотров: 675
Всего комментариев: 0
avatar
Поиск
Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Владимир Калиниченко © 2018